Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Петр чуял: времени прошло мало, всего ничего. Оно и тянулось долго-долго, и тут же неслось, так всегда во время схватки с ворогом нос к носу.
Калмык уже харкал смертью. Но все же вывернулся проворным волком, выбил из рук Петровых клинок, что-то дернул у себя за пазухой – и ударил Петра точно по месту, где встречаются ключицы.
Скрежет, хрип.
И все померкло.
* * *
– Ишь, какие выдумщики. То ли клинок, то ли наконечник стрелы! – Афоня разглядывал диковину, коей хотел убить калмык.
И восхищения в его голосе было куда больше, чем хотелось бы слышать Петру, что корчился, кашлял, так и валяясь на снегу. Получивши такой удар, не сразу оклемаешься.
Он коснулся – осторожно, как пугливый юнец – того места, куда ударил враг. Вдавленное, вбитое – кровушка и сейчас не хотела останавливаться, текла сквозь пальцы. Горело меж ключиц лютым огнем – и следовало возблагодарить Господа.
Петр глядел в синее-синее небо, ощупывал крест, что, вторгшись в плоть его, защитил от смерти. Защитил от острия вражеского.
Старый крест, дедов, намоленный.
Ежели бы не он, сейчас Петр бы лежал вместе с ворогами, что явились на русскую землю.
Не дождалась бы его синеглазая женка, двое сынков и дочка.
– Благодарю Тя, Господи Боже наш, о всех благодеяниях Твоих, яже от первого возраста до настоящего в нас, недостойных…
Он вытащил из плоти своей крест, и кровь сама собою прекратилась. Встал на ноги, будто и не было ничего худого, огляделся.
Его люди погребали убитых калмыков. Якимка вздохнул – не было ни савана, ни того, кто может прочесть нужные словеса над покойниками.
Ульмас, привязанный к дереву, глядел на все, словно испуганное дитя, а не потомок Чингиса[48]. Крепился, даже не скорбел по воинам, что отдали жизнь за его спасение. Оголодавшие казаки жарили на костре ягненка – Петр не рассчитал, сжал его крепко. Сердобольные, развязали Ульмасу руки да кинули кусок мяса. От угощения пленник не отказался, но перемешано оно было с соленой мальчишечьей слезой.
* * *
– Сусанна, проснись… Да проснись! Живая, живая она!
Кто-то тряс ее, вцеплялся в руку, звал. Нескоро пришла она в себя да молвила:
– И правда живая?
– Правда, – молвил встревоженный голос.
Наконец поняла: то была Евся.
– Уж второй день как хвороба ушла.
– Точно живая? Сюда положи, ко мне.
– А ежели придавишь со сна? Сама не велела.
– Дай подержать. Такое снилось, будто нет доченьки.
Евся вздохнула, будто бы хозяйка здесь она, будто бы Сусанна отвлекает ее от важных дел и сна с глупыми своими просьбами. Мысль «Надо бы ей малый укорот дать» растворилась в сладостном предчувствии: сейчас обнимет Полюшку, Пелагею, сладкую ягоду.
– Ты осторожно, не разбуди.
– Сама знаю, – огрызнулась остячка.
Под боком Сусанны оказалась доченька, тихо сопящая, теплая, родная. Она обхватила мать ручонками, будто сквозь сон поняла, что рядом оказалась давшая ей жизнь.
Сусанна лежала не двигаясь, впитывала всем существом своим дочкин медовый запах. Ощущала ее тихое дыхание, счастливая оставить темной-темной ночи тот страшный сон.
Сколько всего явилось ей за эту седмицу. То бежала с обмякшей дочкой на руках, то ухаживала за ней, полумертвой, то хоронила, то пыталась сотворить с собой худое. Надобно в церковь да причаститься…
Ежели бы не Богдан, не тот слепой казак, кто знает, чем бы все закончилось.
И подумать страшно.
Какие заговоры читали, какими зельями поили? Не спрашивали.
Только следующим утром Полюшка открыла серые глазки и пробормотала: «Мамушка». И скоро встала на ножки, ела за троих, смеялась. И то казалось чудом.
Скоро жизнь вошла в обычную свою колею: Полюшка умнела да учила новые словечки, с нею забавлялись Фомушка да Тимоха; братцы хоть и убегали от нее, крошки, а все ж заботились и учили прыгать на деревянном конике. Тимошка особенно старался, баловал сестру – в тот день его рука швырнула злосчастный мяч.
Сусанна и Евсевия работали в поте лица, молились, а в храме бывали редко – на то и силы надобно сыскать. Вечерами являлась Домна с дочкой – Богдан бывал занят. Полюшка всякий раз передавала ему гостинец, потешку или свое доброе слово.
3. Люли-люли
За тревогами о Полюшке будто и позабыла, что в утробе ее сидит дитя. Пусть не видела его, не обнимала, не чуяла взглядом вещим, девчушка иль мальчонка, да разве можно так?..
Скверная мать, бездумная, несправедливая.
«Прости, Богородица, одна ты ведаешь, отчего я грешна!»
Спозаранку, со вторыми петухами Сусанна проснулась, с тихим-тихим стоном подняла свое отяжелевшее тело, будто облепленное чужим мясом. Отекли ноги – матушка углядела бы в том недомогание. Потянулась к верхней рубахе, неловко, точно не молодуха, а баба старая, в годах и тяготах. Подцепила неловкой рукой – одежка, будто издеваясь над ней, упала на пол.
– Евся, – позвала тихо. Знала, не достанет сама, не согнется в три погибели.
Остячка только повернулась на другой бок, открыв ядреную, налитую соками ногу. Пора девке замуж.
А она, Сусанна, как без помощницы? Привыкла, разбаловалась, стала будто барыня. Вдруг несправедлива к ней, а сама того не замечает? Помыкает остячкой да продыху не дает. Почисти, помой, свари, пригляди за детками, обиходь…
– Евся, – вновь позвала, уже погромче.
Детки спят крепко, их не разбудишь. Фомка да Тимоха – тех и тряси, и с полатей стаскивай, и котелками громыхай – все одно не проснутся.
– Евся!
Видно, умаялась девка, не слышит.
Сусанна оперлась тяжело о сундук десницей, медленно согнула спину – отчего ж так тяжко! – потянулась шуей за рубахой – белой пташкой, вышивка на ней затейливая, своими руками сотворенная, казалась каплями крови.
– Изранили пташку, – пробормотала зачем-то. – Евсевия, помоги! – закричала, уже не боясь кого-то выдрать из сладкого утреннего сна. Закричала, ощущая, как по ногам течет горячая вода.
И, так и не добыв рубаху, грузно села на лавку. Слава Господу, дитя скоро явится на свет!
* * *
За окном ликовало яркое солнце, стучала задорная капель, трещали воробьи. Все живое славило Василия Теплого[49] и радовалось весне, долгожданной, неугомонной.
– Макитра, напугала-то! – ласково выговаривала Домна. – Я ж с бабкой опытной, повитухой, уговорилась, чтоб к тебе пришла, дитя честь по чести приняла. А ты ишь чего удумала!
Сусанна могла только улыбаться в ответ, разглаживать старую тряпицу – та подложена была, чтобы впитать кровь. И верно, сама поняла,
