Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Петр почувствовал мимолетное сожаление, как и всегда, когда приходилось убивать не в сражении. Но ежели бы на его месте был враг, тот бы не колебался. Сердечная мягкость – роскошь, что доступна лишь женкам и священникам. Петр тихо помолился за язычника, чтобы Господь был к нему милостив.
Они шли вперед тихо, крадучись, как осторожные звери. Афоня закинул за спину пленника, благо тот был тощим. Под ногами чуть хрустел льдистый наст, звезды сияли в вышине, будто подбадривали их, уставших, стылых да голодных.
– Слышишь? – спросил Петр. Обоим было понятно, о чем он.
– Дрыхнут, поди. Погони нет. Эх, сейчас бы похлебки горячей иль мясца!
Афоня с усталым вздохом наклонился, скинул с себя тяжелую ношу, повел плечами. Тощий – не тощий, а волочь такого версту да по весеннему снегу – то еще удовольствие. Отрок упал, ударившись спиной о кочку, не сдержал стон.
– Ты с ним полегче! – велел Петр.
А друг лишь ухмыльнулся.
– Кучумовой крови али как? – обратился он к пленнику.
Тот молчал. Шапка свалилась с его головы во время яростного перехода. Стало видно, что волосы его по калмыцкому обычаю убраны в косицу. Но по лицу с узкими скулами, по зеленым глазам видно было: татарин. И ежели не потомок Кучума, то все ж кто-то непростой.
* * *
Татарчонок закрыл глаза, будто не хотел боле ничего видеть. Да и правда, чего хорошего: темнота, разрываемая светочами, пятеро злых мужиков, запах жженого мяса.
Петр и сам бы сейчас оказался за много верст и много месяцев отсюда: там, где было ему хорошо, привольно, там, где синеглазая…
– Быел яз хэжум итэсезме?[41]
Опять запахло паленым, и раздался нечеловечий стон. Да сколько ж можно мучить, тьфу!
– Безнен жирлэргэ койчан барачаклар?[42]
Афоня ворочал русским своим языком, будто басурманским, допрос вел он по велению своего десятника. Вызнал мало путного: зовут отрока Ульмас, отец его – один из батыров царевича Азима; знать он ничего не знает, ведать не ведает.
Петр потерял уже нить разговора. Разочарование затопило его до самого горла – как, впрочем, и остальных казаков. Какой толк от татарчонка? Выкинуть его близ того места, где подобрали. Пусть свои заберут.
– Гляди, и с тобой так! – Егорка Свиное Рыло в татарском был не силен, зато с устрашением пленника справлялся.
Несчастная животина заблеяла совсем жалобно. Это ж надо было учудить! Подобрать ягненка, видно, отбившегося от стада кого-то из окрестных ясачных, накормить соломой, а теперь жечь его с остервенением – чтобы без насилия вразумить татарчонка.
– Егорка, поди к воротам! – наконец гаркнул Петр, и тот неохотно оставил светоч и замученного ягненка.
Пленника накормили кашей – он сначала воротил нос, а потом, услыхав Афонькино: «Жри, а не то помрешь. Зря, что ль, тебя батька так назвал?»[43], принялся хлебать.
Связали его крепко, особым казачьим узлом, да так, чтобы и двинуться не мог. Посадили в самый светлый угол землянки – возле очага.
– А ежели врет? – чесал затылок Афоня и вздыхал.
Ночью пленник ворочался, покрикивал – негромко, а все ж раздражающе, потом захныкал. И к его скулежу примешался другой. Петр спросонья не понял, а потом оказалось, Егорка пустил в землянку того самого тощего ягненка, и тот, будто почуяв общее, прижался к пленному мальчишке.
Утром они увидали: татарчонок в бархатном халате валяется на соломе, косица его извивается черным полозом; а рядом, прижавши обожженную морду к его плечу, спит тощий ягненок. Можно было назвать их невинными агнцами, попавшими в зубы волчьей стае.
Да кто ж тут волк, это еще как посмотреть.
Татарчонок заворочался, из-за ворота халата вылезла цепь. Петр подошел ближе и, углядевши, что висело на тускло блеснувшей цепи, присвистнул. Видно, Господь послал им нужного пленника.
2. Ягнята
Минул день, другой.
Полюшка, милая доченька, все лежала бледная да бездвижная.
Однажды она открыла глаза свои серые, молвила:
– Матушка, питеньки.
Сусанна подбежала с плошкой, а дочь опять уснула. Смачивала губы ее водицей, тихонько молилась и не понимала, отчего беда явилась в ее дом.
* * *
Сусанну не оставляли одну.
Следующим же утром пришла старшая сестрица Гули, строгая татарка. Повздыхала, глядючи на бледную Полюшку, прошептала что-то утешительное и отдала синие бусы. Зачем – неведомо, но Сусанна с благодарностью приняла дар и положила рядом с дочкой.
Богдан стал частым гостем, можно сказать, поселился в ее избе. Сусанна стелила ему на лежанке в мужском углу, кормила сытно и вволю. Лишнего не говорила, он и сам знал, что сердце ее заклинало: «Помоги дочке моей!»
Часто здесь бывали и Домна с Катериной. Дочкина подружка что-то напевала, держала Полюшку за рученьку. И все вокруг глотали горючие слезы.
Богдан делал многое. Дух, что нынче стоял в избе, напомнил Сусанне детство, материны зелья и заговоры.
Варил что-то горько-духмяное.
Толок в ступе медвежьи кости.
Расплетал и заплетал косицу Полюшкину, а сам шептал что-то про горлицу и сокола.
Велел испечь калач – большой, словно колесо от телеги. Сусанна и Евсевия расстарались. Столько теста завели – полулицы накормить можно. Спекли три больших калача.
Богдашка взял один, велел Полюшку чрез дырку в нем протащить. Раз, другой, третий. А сам все шептал что-то… Алатырь, бел-горюч камень, костяные уразы… Сусанна слышала и не слышала, видела и не видела, вся обратившись в ожидание.
На третий день пришел в избу косматый старик, принес с собой туго набитую чем-то котомку. Он что-то шепеляво говорил Богдану, нюхал дочку, будто пес или, скорей, волк.
Потом велел найти решето и уйти прочь, подальше от избы.
Две бабы и одна девка закутались в теплые одежки, исполнили веление.
Сусанна мучилась:
– А ежели он погубит дочку, а, Домна?
– Не погубит. Этот слепой, сказывают, многое умеет да такое знает… Не приведи Господь! – Домна хотела перекреститься, да передумала. Видно, решила, что это может привлечь Господа к мутным делам, что творятся рядом.
Сколько прошло, неведомо. Домна болтала, не закрывая рот, и баюкала дочку, обнимала ее, оберегая от всех несчастий и шерстяных мячей, что летят абы куда и выбивают дух. Евся скребла снег, а Сусанна сидела на лавке у забора и повторяла про себя колыбельные да потешки. Представляла дочку свою живой да смеющейся, с блестящими глазенками и тряпичной куклой в ручонках.
Ждали изо всех сил.
Пусть сотворят чудо. Иначе никак.
* * *
Петр велел своим людям не трогать татарчонка. Пленник так и не сказал ничего путного: бормотал, что не ведает
