Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Настоящий казак, – хохотнула Сусанна. И невольно погладила свой живот.
– Татарский казак! – довольно, хоть и тихонько молвила молодая мать. Она улыбалась, глядючи на сынка, принялась мечтать, как увидит его отец. Но скоро уснула.
В четыре руки Сусанна и старшая сестрица Гули навели порядок. Обмыли дитя в берестяной лохани, в соленой воде. Убрали пропитанные кровью да водой тряпицы, все помыли да почистили.
Старшая сестра Гули обрезала острым ножом пуповину и положила ее на монету, та тускло блеснула старым серебром. Мальчонка завозился, что-то пискнул, тетка принялась его успокаивать, ласково шепча. Потом завернула в мужскую рубаху, запеленала туго. Вдруг охнула, отдала дитя гостье и принялась будить Гулю.
– Суны! Суны! – повторяла она, а Сусанна ощущала на своих руках приятную тяжесть каганьки, тихонько пела «Не ложися на краю» и пыталась прогнать страх: отчего же не чует свое дитя.
Тем временем старшая сестра заставила младшую дуть в кувшин, гладила ее живот, повторяла все то же загадочное «Суны!». Когда Гуля вновь тихонько замычала, недовольно глядючи на сестрицу, та скривилась – наверное, это была улыбка.
Скоро вышел послед, видно, его так настойчиво выгоняла заботливая старшая сестра. Гуля вновь заснула, как и ее сынок, пригревшийся на руках Сусанны.
– Рэхмэт[29], – молвила ей хозяйка и даже едва заметно поклонилась, а потом забрала младенца.
– Пожалуйста, – ответила Сусанна и тут же засобиралась домой, ощущая, как ноет поясница. Тяжко ей, не спавшей всю ночь, будет идти по ночной слободе.
– Тэннэ ялгыз йэрмэ[30]. – Хозяйка тронула Сусанну за руку и кивнула на широкую, застеленную войлоком лавку, что шла вдоль стены.
Сусанна и не стала спорить. Выпила кружку того кислого молока, что звалось айраном, съела большой пирог с чем-то непонятным да сытным, легла на лавку, закрывшись пестрым лоскутным одеялом, и быстро заснула, слушая ласковое:
– Олли-болли[31].
* * *
– Чего у тына стоять да вдаль глядеть? Не появится там никого. Скоро распутица, Кучумовы псы не полезут к нам в такую грязь.
– Много ты, Свиное Рыло, знаешь, да под куст не просишься, – хохотнул Афоня. – Они ведь могут и полезть с таким расчетом.
– Положено дозорного держать, так заведено. Не тебе, Егорка, с дедовым укладом спорить, – спокойно молвил Петр. Ежели поддержать Афонино ехидство, будет очередная ссора.
И так устали друг от друга за столько маетных дней.
Молодые – Егорка, Пахом, татарин Якимка – повторяли раз за разом: воевода отправил их с пустым поручением. Ясак с местных татар собрали по осени. Все, что можно было вызнать у местных, давно было отправлено в грамотке. Острожек подновили, тын соорудили высокий да крепкий. Двоих оставить – да пусть сидят, тетеревов ловят, медведя из берлоги ждут.
Петр Страхолюд судил-рядил и так и так, но верил: князь Хованский глупостей делать не станет, мудростью наделен сверх меры.
Он ударил ладонью по тыну – добро вкопанные колья даже не качнулись.
– Вот и я говорю, – вновь запел песню Егорка, будто читал мысли. – Пиши в Тобольск, пусть дело стоящее нам отыщут. Отправят объясачивать иль в степь, Кучумовым отродьям хвосты крутить. Мочи нет.
– Ежели велено сидеть, так и будем. С Пахомкой и Волешкой в лес идите. Велено ладейный лес[32] присматривать на будущее. И стволы поваленные рубить да сюда сносить.
– С Волешкой идти боязно. – Свиное Рыло побоялся сказать еще что, только почавкал, будто голодный пес.
Петр поглядел на него и нахмурил брови. Бывают же такие несносные, а он отчего-то терпеть должен!
Волешка вернулся в острожек, прошатавшись неведомо где до самого Крещения. Вид он имел спокойный и сытый, принес с собой три связки соболей – Егорка аж присвистнул. Да еще дичи, копченной на костре.
Толком ничего не говорил, но казаки решили, что он приблудился к местным татарам или нашел теплое зимовье. Волешка на расспросы ничего не отвечал, только улыбался виновато – знал, что за побег десятник должен бить его плетьми. А Петр, жалея молодого казака, только покричал для острастки.
Вечером все собрались в землянке, ели досыта, кипятили в водице сосновые шишки и пили отвар.
То был последний спокойный день. После началась такая суета, что жалобы Свиного Рыла казались детским лепетом – лепетом того, кто не ценит Божьего благоволения.
* * *
Перед острожком расстилалась гладь Иртыша, подъеденная ярким солнцем. Здесь еще виднелись хвойные распадки, перелески, набиравшие соки в ожидании весны, а дальше, в низовьях Иртыша, начиналась дикая степь. Там кочевали калмыки, киргизы, татары, там прятались Кучумовы потомки, несшие в своих жилах непокорство сибирского хана, что был низвергнут достойным Ермаком.
Было сраженье великое,
И шли татары с крутой горы,
И стрелы летели как частый дождь.
Татары тому дивилися,
Каковы люди русские —
Крепки да сильны, словно меч,
Под грозою скованный.
Каленых стрел на каждом налеплено,
А стоят казаки невредимые,
Будто все нипочем…
Много сказывали о том походе старики, былины пели. А иные речи были далеки от песен, густо перемежались матерщинным. Татары уже стали не ворогами, а своими, пели те же песни, только иногда ругали Кучума, постылого хана, причинившего им много бед.
Петр сызмальства слушал песни да былины, запоминал, спрашивал, как бились, как ворогов одолели. Иногда представлял времена Ермаковы, дремучие леса необжитые, походы на коломенках, стругах и набойницах[33], боевые кличи да блеск зерцал[34]. Порывался кланяться воеводе и проситься туда, встречь солнца, на бурные реки, где кипела настоящая жизнь.
Закрывал себе уста, сцеплял их пальцами и отказывался от своего намеренья.
Конечно, всякий скажет, не мужское дело – за женку и детей держаться. Оставить где придется на милость товарищей и Богородицы, как делали иные казаки. Они уходили на год, два, порой на дюжину лет. Стяжали славу и соболей, серебро или… смерть.
Только он, Петр Страхолюд, видавший в детстве порубленных бабку, мать да прислужниц, знал, что далече не уйдет, не оставит семью. Пленник своего нрава и чести.
– Петр, видали всадников в двух верстах! – Яким, не снимая лыжи, подбежал и, чуть задыхаясь, проговорил быстро, глотая терпкие слова. – Не наши. Не русские, не татары. Подъезжать не стали. Юлбасары![35] Кучумовы люди.
– Сколько кучумовцев было?
– Шайтан… черт их разбери! Снег от копыт их жеребцов взметнулся так, что свет Ахату закрыл. Значит, много.
– А ежели к нам пойдут? – нахмурил брови Афоня.
Все казаки, что были в острожке, собрались
