Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
В Подгорье была своя церковь, Богоявленская. Без печей, летняя, потому в морозы все ходили на Гору. Старым да малым, одышливым да калечным тяжело давался этот путь. Попробуй одолеть: через Татарскую да Бухарскую слободы, через промерзшую насквозь Курдюмку, по Софийскому ввозу, что вздымался головокружительной кручей, укатанной сотнями ног и полозьев, унавоженной лошадьми да быками.
Но в том была и своя чарующая сила: уставши, пройдя многие сажени пути, тоболяк взбирался на гору и слушал перезвоны с колоколен. Над ним в темно-синем небе плыли маковки храмов, увенчанные крестами. Самый измученный выпрямлял спину. Матери, что несли на руках детишек, тепло улыбались и крестились, шептали молитвы.
Евся жаловалась, что не чует рук, и Сусанна, отпустив на мгновение озорников, забрала свою ненаглядную дочку. Только отвернись! Тимоха, а следом Фомушка стремглав рванули куда-то в сторону, налетели на осанистого, важного с виду купца, а тот, вместо того чтобы накричать на чужих сыновей, засмеялся, потрепал обоих по шапкам и дал по прянику.
– Спасибо тебе, добрый человек, – поклонилась ему Сусанна и шепотом принялась ругать озорников.
– Не ругай. Из таких настоящие мужи вырастают, – сказал купец. В бороде его блестела седина, а голос был молод и полон лихости.
Кажется, он решил продолжить знакомство, но Сусанна, велев сыновьям ухватиться за ее одежу, скрылась в толпе.
Купец был любезен, но она вовсе не хотела срамить своего мужа. Что-то во взгляде незнакомца напомнило: она-то молода, пригожа, и жизнь еще кипит.
* * *
– Сусанна, насилу догнала!
Звонкий голос, выговаривающий слова особо, со знакомой натугой, раздался рядом, ласковая рука тронула плечо, и Сусанна безо всякого удивления увидела напротив Троицкого храма Гульшат, молодую татарку.
Она была с несколькими соплеменницами, без старшей сестрицы – та, видно, осталась некрещеной или приняла крест только для виду. Наряды их причудливым образом сочетали русское и татарское: одни взяли повойники и убрусы, оставив татарские рубахи и кафтаны. Другие, напротив, оставили татарские, шитые красным платки, но примерили душегреи, отороченные беличьим мехом.
Они поздоровались с почтением и безо всякой утайки разглядывали русскую молодуху.
Сусанне было нечего стыдиться. Следуя традиции, она выбрала лучшее: рубаху тонкой, с востока привезенной ткани почти не было видно, лишь внизу, над красными ичигами, она собирала снег белой, шитой узорочьем каймой. Сверху – сарафан, белый да красный, а поверх всего – распашная телогрея синего сукна, с длинными рукавами, с бархатными вошвами[24] и тесьмой. Полы, украшенные крохотными пуговицами с медной ножкой да жемчужной головкой, внизу не были застегнуты. Телогрея подбита была, чтобы укутать дочку да не замерзнуть самой посреди рождественских морозов, куньими да беличьими пупками.
Волосы закрывала кика. Ее могла носить лишь женка, но здесь, на сибирских землях, таковой считалась всякая, живущая за мужем. Крытая ярким шелком, расшитая спереди мелким речным жемчугом, она была куплена по случаю на тобольском базаре. Сусанна сама приладила длинные рясны с жемчугом и бисером, покрыла заднюю часть кики соболиной шкуркой. Кику следовало получить от матери, по наследству, но Сусанне с тем не повезло.
– Мне б такую, – восхищенно молвила Гульшат, хоть ее наряд был не хуже.
– И тебе сообразим, – хохотнула Домна и дернула татарку за рукав. – Ежели крещеными стали, так веселитесь во все горло, басурманские макитры.
Гульшат, будто и не слышала Домны, встала на цыпочки, чтобы достать до Сусанниного уха, и дохнула:
– Спасибо тебе. Знаю, сын, оттого легче. – И дальше по-татарски, непонятно.
Сусанна кивнула, улыбнулась приветливо и согласилась – неведомо на что.
Гульшат быстро попрощалась и исчезла в толпе вместе со своими подругами.
– Ты зачем так – макитры басурманские? – повернулась Сусанна к Домне, а та лишь подмигнула. Ядреные словечки она всегда сыпала без разбора, не боясь обидеть людей.
В Троицкую церковь, освещенную снаружи факелами, окутанную колокольным звоном, стекался народ. Так повелось, что сюда на службу ходили служилые – боярские дети, стрельцы да казаки. Оттого многие друг друга знали. Мужи приветствовали мужей, женки обнимались с женками. Но всяк не забывал – скоро начнется служба.
* * *
Рождество Твое, Христе Боже наш,
возсия мирови свет разума,
в нем бо звездам служащии звездою учахуся
Тебе кланятися, Солнцу правды,
и Тебе ведети с высоты Востока,
Господи, слава Тебе!
Голоса певчих поднимались ввысь, к звездам и ангелам, к Богоматери, что прижимала к своей груди Младенца, к волхвам и выросшему Иисусу Христу. Сусанна в храме часто задирала голову, хоть такое во время службы не полагалось. И вслед за ней то же делали и Евся, и Тимоха с Фомкой, и крохотная Пелагеюшка, что в храме проснулась и мурлыкала что-то тихонько, словно вторя певчим.
Ночная служба продолжалась долго. Бабы с малыми детьми нарочно встали у самого выхода. Когда заплачут голодные и усталые, они, не мешая никому, тихонько уйдут, неся в сердце благость.
* * *
Голос священника был громок и сочен, голоса певчих казались сонмом ангелов, что явились на грешную землю. Народ стоял тихо, переминаясь с ноги на ногу, бабы утирали благостные слезы, мужики вздыхали. Иногда что-то бормотали дети, матери успокаивали их.
Запах ладана становился все гуще. Курились свечи. Что-то тяжелое ворохнулось в животе. Багряные кафтаны, расшитые жемчугами кокошники и кички, лохматые собольи опушки и огни поплыли перед глазами.
– Евся, худо мне, – спустя многое время молвила Сусанна. – Полюшку…
А потом все померкло, и она почти упала на деревянный, устланный соломой пол. Кажется, ее поддержали чьи-то ласковые руки. О том не ведала.
– Петр, защити меня. Заслони от бед. И дитя, оно…
Муж словно бы явился к ней, строгий, нерадостный. Он хмурил брови, оттого левая увечная сторона казалась еще страшнее, крутил в руках свою вервицу. Потом она обращалась в плеть, потом – в живую змею. И ползла к Сусанне, изгибаясь, цепляя на себя хвою и пепел.
Когда оказалась близко-близко, так что глаза ее звериные, но не дикие, мудрые заглянули в глаза Сусанны, страх ушел. Змея свилась клубком прямо в том месте, где в утробе пряталось дитя, и затихла. Заснула или умерла?
* * *
Что праздник, что пост – для казаков все едино. Безвкусное варево, бесстрастные молитвы, жесткий топчан и храп товарищей под самым ухом.
Петр и его люди славили Рождение Христа в безымянном острожце и не надеялись покинуть его в скором времени. Воевода велел блюсти место, вызнавать у местных новое про Кучумовых
