Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Отдать в добрую семью, покрестить. Будет казаком! – ухмыляясь, молвил Афоня.
Ивашка да Якимка кивали. Они избегали пленника, словно ядовитой змеи. А татарчонок, ежели думал, что русские не видят, слал им негодующие взгляды. Сибирское царство, кое завоевал когда-то Ермак и его сотоварищи, не было единым. Кучум явился из Бухары да захватил престол, и местные-то пылали лютой ненавистью и к нему, и к его потомкам – о том все знали.
Пленник покрутил головой, плюнул и с презрением что-то прошипел.
– Баш, баш![45] Ишь какой злой! – хмыкнул Афоня и шутя отвесил щелбана мальчонке. – Гляди, самому бы бо́шку-то не потерять. Говорит, подохнем как собаки.
– Ты что ж его так? А ежели внучок ханский? – хохотнул Егорка и тут же поддержал забаву.
Только когда Петр гаркнул и велел отойти мужикам – ой да и бесы! – татарчонка оставили в покое.
Петр чуял в пленнике гнев. Так бы и перегрыз казакам глотки. Но что-то в повадках татарского сына невольно вызывало его уважение: боялся ворогов до смерти, а даже под угрозой пытки не ревел, не просил о пощаде, только глядел своими болотными глазами, а в них читалась тоска. Пленник так и не отпускал ягненка, прижимая к себе, и лишь эта слабость выдавала в нем ребенка.
– Гляди, на шее у него перстенек с тамгой[46]. На ней три стрелы. Якимка, чего значит?
– Стрела Кецэм хана, – молвил тот неохотно.
– Им бы эту стрелу-у-у засунуть, – начал было Егорка, но его быстро утихомирили.
Тем же вечером решили: ждать нечего, надобно татарчонка отправлять в Тобольск. Пусть воевода решает, чего с ним да тамгой в три стрелы делать.
– Пойдем впятером – я, Афонька, Якимка, Ивашка да малец. До озера я вас доведу да вернусь. Острожок-то без людей тож не оставишь.
И все промолчали, что Волешку и Егорку он не счел должной охраной.
– Добро, – кивнул Афоня.
* * *
Она корябала письмецо. Как и сама не ведала.
«Схаранили мы дочку после Кириллова дня[47]. Гробик-то крохотный, яму выдолбили в мерзлой земле. Плакать уже немочно, глаза мои сухи, а душа скорбит. С утра подмараживало, а потом снег таял, и верно полозья мы драли о наст, а сердце – о страдания…»
Ужели можно писать про полозья, когда такое?..
Потом продолжала совсем пустое: про запасы рыжиков и сушеной рябины, про приблудившегося щенка, про отрез аглицкого сукна.
«Мертвая!» – вдруг закричала самой себе и вцепилась ногтями в свой локоть, раздирая до крови. То ли напоминая, то ли наказывая за безмятежность, за…
Доченька, милая да сероглазая, сердце ее, плоть ее! Как могла схоронить да остаться после того живой?
Полюшка.
Пелагеюшка!
Как же так…
Сусанна падала в бездну вновь и вновь. Кричала, плакала, проклинала и просила Господа о милости.
* * *
Утро было солнечным да морозным. Снег сыпал будто сам собою – на небе не сыскать ни облачка. Оглядев округу со всем вниманием, двинулись в путь. Петр впереди, за ним следом Афоня, привязавший пленника веревкой к поясу. За ними – Яким да Ивашка. Последний то и дело озирался, иногда ворчал, что ему кто-то глядит в спину.
– Бе-е-е, – раздавалось тихо.
Афоня ухмыльнулся, а казаки ругались вполголоса. Татарский сын тащил пожженного ягненка в заплечной суме.
– Вот малец дурной! – повторял Афоня и прикрикивал, ежели пленник замедлял шаг. – Они баранину-то едят только так – хлеще, чем мы поросей! А этот с ягненком возится.
Шли на лыжах, подбитых камусами, такие же пришлось приладить и пленнику. Снег скрипел под ногами. Рыхлый, свежий, он затруднял путь, и казаки по своему обыкновению весело матерились.
– Ядрена вошь! – чихал Якимка. И добавлял срамное, выходило у него так потешно, вродь по-русски, а вродь и нет, что все покатывались со смеху, даже Петр хмыкал.
Наконец он велел своим людям угомониться. Все вокруг было спокойным: светило солнце, щебетали воробышки, напоминая ему о синеглазой женке, что всегда щедро сыпала им крошки. Да все ж звериная сторожкость заставляла его озираться по сторонам, всматриваться в каждый занесенный снегом куст.
– Нужен им этот мальчонка! Друг… – начал беззаботное Афоня.
Прерывая его речи, засвистел кто-то неведомый. Громко, заливисто, словно Соловей-разбойник.
– На землю! – тут же велел Петр, отчего-то сразу уразумевший, что так свистеть могут лишь степняки, привыкшие к просторам.
На землю не вышло – упали прямо в снег, одним мгновением, приучившись во время казачьей службы беспрекословно слушать атамана.
И над ними понеслись стрелы – вестницы смертушки. Пущенные с немалого расстояния, они должны были скорее устрашить, чем убить: можно было попасть и в того, кого они так желали вызволить.
Казаки тихо лежали. Бекал ягненок, зажатый меж татарчонком и Афоней. И среди всего этого разнесся крик на татарском. Петр не все уразумел, а Якимка тут же перевел:
– «Возвращайте пленника, а не то здесь и поляжете».
– Сказывай, что согласны, – велел Петр и тут же зашептал своим людям, что надобно делать.
* * *
Петр одной рукой крепко держал за косицу Ульмаса, Кучумова внука – теперь в том можно было не сомневаться. Зря оберег со стрелами татарские отпрыски носить не будут.
Другой рукой – суму с жалобно блеющим ягненком.
Оглянулся – и верно, его люди тихонько уползли под покров леса, вороги то ли не разглядели их тихого движения, то ли не стали стрелять.
Хороший атаман бережет своих людей.
Ежели что, он, Петр Страхолюд, один здесь и останется.
Трое калмыков приближались споро, пешими. Жеребцов, видно, оставили с четвертым, под приглядом. Рожи довольные, улыбающиеся – рады, что отбили важного мальца, не отдали русскому царю.
А это мы еще поглядим!
Петр внезапно сдавил ягненка. Тот завопил во весь голос, мальчонка расширил узкие глаза. Петр упал, увлекая его за собой, и тут же по ушам ударил грохот выстрелов. Двое калмыков рухнули как подкошенные. А третий – ему зацепило плечо, упал рядом с Петром, схватил его за ногу, потянул к себе, словно голодный зверь.
Петру пришлось отпустить татарчонка, тот покатился куда-то.
Острый клинок – раз, и выхватить из пояса.
Вонзил в мягкое. Ворог застонал.
Прижгло огнем руку – и ему досталось. А разве иначе бывает в бою?
Кто кого переборет… Кататься по снегу – да так, что пот градом по спине…
Где казаки-то? Рядом ли?
Не сбежал ли пленник?
Калмык, будто напился он
