Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Пищали наши куда сподручней! Как дадим!.. – хорохорился Егорка.

Молодые казаки да стрельцы поддержали его криками.

– Не сражаться мы явились, переговоры вести, – оборвал их Петр и подосадовал: не может усмирить людей, плохой атаман. – Глядите!

К стреле прицеплен был зеленый лоскут – и по яркости не уступал молодым березовым листьям.

– Хороший знак. – Якимка снял шлем и почесал темный затылок. – Говорить Азим будет.

И в голосе его слышалось что-то особенное – восторг перед потомком Кучума? Но Петр решил того не заметить.

Потом Якимка молчал, а Ивашка сказывал, да все замолкнуть не мог, что зеленый у татар цвет мира да счастья, и рая тож. Неспроста – весне да траве сердце радуется.

– Ахзаром сынка назвал, – наконец открыл рот Якимка. – Зеленый, молодой значит. Окрестили Захаркой. – И вздохнул.

– Два имени – больше силы, – сказал самый старый из стрельцов.

И все согласились. До самого вечера струг шел споро. Гребцы сменяли друг друга, ели, пили, спали и вновь принимались за дело. Берега были пустынны, стрелы не летели. Хоть ждали за всякой излучиной, за всякими зарослями – какими чахлыми бы ни были – пакости, держали наготове пищали.

Солнце долго спускалось за макушки ив, и когда струг окутала тьма, они разглядели на взгорке костры.

– Татары встречают? – молвил Петр.

– Они, басурмане, – хмыкнул Афоня и покосился на Якимку с Ивашкой.

Они, хоть и татарского роду-племени, были своими, русскими. А значит, и оскорбления, которыми осыпали без устали Азима и его воинов, вовсе и не касались товарищей.

– Чтоб их матерей!.. – сказал Егорка Свиное Рыло, известный срамник.

Якимка съездил ему по уху, со смаком, а потом обратил все в шутку, будто бы углядел там мошкару.

Пристали к берегу. Светочи разрезали тьму, разожгли и костры: чего таиться, и так все как на ладони. Петр велел Афоне, Егорке и трем стрельцам глядеть во все глаза.

С рассветом явились трое степняков и передали изустно: господин ждет.

* * *

Петр немало уразумел по-татарски. И речи, что змеились в устах бездержавного хана, понимал, хоть и не всякое слово.

Кэцэм. Карт атай[56].

Искер йорты. Соту[57].

Йетты[58].

Якимка молодец, толмачил живо, без всякого промедления. Словно ягоды собирал, а не трескучие слова, вылетавшие из уст Азима.

– Великий хан Кучум владел землями от Тавды до Оби. Вы отняли их, выгнали моего деда. Люди предали его. Отец мой, гордый Ишим, утонул в этих водах.

Азим махнул на реку, что журчала рядом, в десяти шагах от его ставки – нескольких юрт, трех дюжин людей и коней.

Он замолк. Лицо, испещренное шрамами, было безучастным. Рука лежала на поясе, покрытом многочисленными бляхами, те серебрились в лучах рассветного солнца. Узкие глаза, борода, неожиданно светлая для таких черных волос, добрые доспехи – Петр бы от таких не отказался.

И шестеро воинов, что следили за каждым движением русских. Сделай неосторожный шаг – зарубят и не вспомнят, что пред ними посол тобольского воеводы.

Потом заговорил вновь:

– Я словно изгой скитаюсь по чужим землям. Мои сыновья не помнят родную землю. А теперь ты, раб русского царя, – Азим поглядел на него с прищуром, отчего его глаза сделались и вовсе незаметными, – обратил его в аманата, как и многих наших родичей. Приходишь и передаешь послание своего хозяина: не трогай наших земель, не нападай на наши деревни. Отчего я должен тебя слушать?

Поневоле Петр ощутил свое сходство с этим свирепым ханским сыном, что был изгнан из своей земли. Но оттого еще больше ожесточился и отвечал куда смелее, чем ему было велено.

Якимка бойко толмачил:

– Я не раб, я служилый. Отец мой дворянской крови, вроде твоей. Да только он пошел не той дорогой, супротив царя. Я лишился земли своей и стал казаком… Служу государю, и ежели сын твой, воины твои пришли на русскую землю, так я и не буду на то глядеть. Мы бить врага умеем. Придешь к нам – и то, что есть, потеряешь. Сын у тебя один.

Петр ощутил, как под панцирем, под льняной рубахой его течет пот. Что молвит Азим в ответ, было неведомо.

– А у тебя сколько сыновей?

– Двое, – молвил Петр.

* * *

Обратная дорога журчала да перекатывалась волнами под голубым небом. Гребцы были без надобности – река сама несла струг в родные земли.

Петр мог быть доволен: Азим молвил – со снисходительностью, будто делал великое одолжение, что на земли тюменские, тобольские, тарские нападать он этим летом не станет, что сына своего ждет. А ежели не выпустят его, устроит войну. Да у великого хана Кучума есть и другие потомки – за сабли в их ножнах он не в ответе.

Петр сжал вервицу. Что молвить в ответ? Только поклониться. Решать воеводе, а мож, и самому государю земли русской. А не ему, Петру, внуку Петра Качуры.

Много лет он бился и проливал кровь – свою и вражью. Вел разговоры с теми, кто противился кресту, русскому слову и неумолимой выси острогов, которые вырастали в Сибири, на землях, принадлежавших когда-то ханам.

Но, кажется, впервые подумал, как суетна человечья природа, как муторно жить тем, кто не может прийти к миру и согласию.

Сеять бы хлеб, строить избы, растить сыновей – и всякому своих, русских, вогульских, татарских, калмыцких.

Тут же устыдился: такие думы не пристали десятнику, что однажды станет сотником.

– Велю выпороть Якимку! Виданое ли дело, так и не явился на струг!

– Кумыса упился да под кустом храпит, – хохотнул Егорка, для коего чужой промах был источником радости.

Дальше Петр отдавал веления людям своим, а в голове его звучало: «Реку эту в честь отца моего, сибирского хана, нарекли Ишимом. И ваши люди станут называть эту реку так же и прославлять его имя»[59].

Будто бы они, Ермаковы последователи, русские люди, приведшие необъятные сибирские земли под руку православного государя, должны были слушать Кучумовых потомков! И верить им, и звать их именами свои реки, города – свою землю.

* * *

Жизнь исцеляла, весна несла заботы: вспахивали, рыхлили, сеяли. Сажали семя и ждали, что прорастет оно и даст урожай. И вновь станет семенем, да не одним, а великим множеством.

Этой весной Сусанна обратила в огород все землицы вокруг их дома, даже те, где в иной год привольно росла трава. Перебирала мешочки да прохудившиеся горшки и кувшины – в них хранились зачатки будущего: россыпь мелюзги, что обратится в репу, редьку, капусту. Крупные