'Фантастика 2025-124'. Компиляция. Книги 1-22' - Павел Кожевников

Последний привал перед Добришем, один дневной переход остался. Разбили становище, шатры поставили. Юрий Игоревич, князь безместный, радуется чему-то, ходит гоголем. Не ко времени решил вдруг пир устроить.

– Приходи, княгиня. Меды будем пить, праздновать.

– Чего праздновать? Где видано, чтобы в походе хмельным баловаться?

– Так вот и отметим окончание пути. Завтра уже на месте будем, к вечеру, бог даст.

– Вот тогда и отпразднуем, князь. А завтра вставать до света.

– Что, не терпится в Добриш?

– Конечно. Соскучилась.

– Вот и мне не терпится.

Странно сказал. Подмигнул, рассмеялся. Чего его распирает так? И настроение как-то улетучилось, тревога сердце холодными пальцами тронула. Как там сыновья, Рома и Антошка маленький? Как Дмитрий?

Хотела с Хорем душу доброй беседой успокоить, да вовремя вспомнила: нынче пятница, до заката зажжёт огонь, будет в своей кибитке сидеть. Говорит, что с этими приключениями много заповедей иудейских нарушал, шаббат не соблюдал, священных книг не читал, пора возвращаться к привычной жизни.

Не стала старого друга беспокоить. Прилегла на конскую попону, а сон не идёт. Вместо него – забытье какое-то. Вот увидела, как ещё отроковицей над греческой комедией склонилась, читает про войну мышей и лягушек, хохочет. А тятя сидит напротив, жидкую бородёнку поглаживает, от счастья жмурится, что дочка у него такая умница. А то вдруг вспомнились ночи с Дмитрием: в жар бросило, щёки запылали. Ласков муж, да искушён. И руки его, сильные и нежные одновременно, и дыхание его, и крик…

Анастасия очнулась. Поднялась на лежанке, щёки потрогала – горячие. Усмехнулась над собой. Потянулась сладко – так, что косточки затрещали. Скорее бы уж князь из Булгара вернулся.

Встала, вышла наружу – охладиться немного, успокоиться. Лес, в темноте похожий на доброго огромного зверя, сонно шумит. Звёзды перемигиваются, над распалённой княгиней хихикают.

Шла назад мимо рязанского шатра – и замерла вдруг, будто нагайкой по лицу ударили.

– Да никуда она не денется. Откажется от беспородного муженька и за меня выйдет. Нет – так ей же хуже, в монастыре сгниёт. А щенков утопить велю.

Это Юрий Игоревич. Голос пьяный, возбуждённый. Про что говорит?

– Дрянь вы какую-то задумали. Почему мне раньше не сказали, ещё во Владимире? Я бы не поехал. Не хочу пачкаться, чтобы потом всю жизнь не отмыться было.

Княгиня и этот бас узнала: Евпатий Львович, боярин рязанский. Хоть не особо вежлив, в придворных хитростях не искушён, а сразу видно – хороший дядька. Сильный, надёжный.

Анастасия вдруг поняла: получается, что подслушивает. Стыдно, не по чину. Пошла дальше, что там Юрий пробормотал – не расслышала. И тут, как дубиной в спину огрели – Евпатий прорычал:

– Сказал – нет! И гневом великокняжеским меня не пугай. Уезжаю немедленно. Без меня как-нибудь.

Вылетел наружу, ругаясь. Пошагал к лошадям.

Анастасия, будто завороженная, за ним пошла. Только с рязанским шатром поравнялась – вывалился Юрий Игоревич. Глаза пьяные блуждают, в бороде то ли сопли застряли, то ли капуста. Увидел, захихикал:

– А, сама пришла! Говорил же – никуда не денешься. Пойдём, что ли.

Облапил, перегаром обдал.

У княгини горло перехватило от изумления. Уперлась руками в грудь рязанца, с трудом прошептала:

– Ты что, князь, дурных грибов объелся?

– Да ладно, не ломайся. Ты же сладкое любишь, сразу видно. Чем я твоего бродяги-самозванца хуже? И с жидом этим махаешься, все знают. Одним больше, одним меньше – какая разница? Тебе понравится.

Анастасия, наконец, пришла в себя. Врезала коленом в пах. Хоть и не шибко получилось (тесный шушпан помешал), но Юрий охнул, согнулся. Зашипел:

– Ах ты, сука. Не хочешь добром – возьму силой.

Завизжала сталь, блеснула в лунном свете. Княгиня отступила, выхватила нож – но куда им против сабли.

Уклонилась от удара, проскочила под рукой, полоснула – да только лезвие коротко, едва кожу порезала. Юрий взвизгнул, вновь завертел клинком; саблю в темноте было не разглядеть, лишь иногда месяц помогал отсверками.

Анастасия отступала, понимая, что обречена. Шаг, ещё шаг…

– А ну-ка.

Хорь отшвырнул княгиню. Бросился к рязанцу, перехватил руку, врезал кулаком: князь хрюкнул, выронил саблю, упал на колени. Закрыл лицо; между пальцами побежали тёмные струйки. Хорь подскочил, схватил за загривок, пригнул к земле:

– А ну, прощения проси у княгини. Живо, а то пришибу.

Рязанец, пуская кровавые пузыри, забормотал:

– Прости, Анастасия Тимофеевна, бес попутал. Не признал тебя: думал, девка из деревни в стан забрела. Чего хмельному не привидится. Прости…

– Бог простит.

Отдышалась. С гордо поднятой головой ушла в свой шатёр. И уже там дала волю: зарыдала беззвучно, зажав рот ладонями.

За полотняной стенкой сарашская топь сочувственно вздыхала, лопая пузыри болотного газа. А над шатром встал в караул полумесяц, грозя острыми рожками.

Сентябрь 1229 г., город Биляр, Булгарское царство

Отзвенели звуки вечернего намаза священной пятницы; город тонкими минаретами накалывает ранние звёзды, словно золотистых рыбок – острогой. Встал в караул полумесяц, грозя острыми рожками.

Столица теперь в Биляре: переехала из Булгара, подальше от русских набегов.

Визирь выслушал рассказ Азамата, погладил ухоженную бороду. Подозвал писаря, что-то ему шепнул; клерк испуганно покосился на сардара и его спутника, выскочил, затворив за собой дверь. Чиновник вздохнул и заговорил, не глядя в глаза:

– Где же войско взять? Эмир забрал три тысячи, ещё две ранее отправились на помощь саксинам, да и сгинули там, похоже – две недели нет известий.

– У тебя в городе ак-булюк, десять тысяч бойцов без дела, беляши жрут да на девок пялятся, – сказал Азамат.

– Видит Всевышний – здесь нужны. Гази-Барадж, да поразит его лихоманка, смущает людей, собирает недовольных, готовит нападение на столицу. Северные бейлики признали его царём Булгара. Где такое видано, чтобы были два наместника Милосердного на земле? Разве на небе два солнца? Если у коня вырастет вторая голова, то как он выберет верную дорогу? Ай, плохие времена настали, совсем плохие. Видит Пророк (мир ему), как страдает моё сердце царедворца. Не думал, что доживу до такого позора родной страны!

Визирь сморщился, выдавил мутную слезу.

– Времени нет на страдания. Дай половину ак-булюка, пойду выручать эмира.

За дверью послышались шаги, приглушенное звяканье железа. Ярилов напрягся, погладил рукоять меча. Визирь прислушался. Ухмыльнулся и быстро сказал:

– Пятьсот.

– Три тысячи.

– Шестьсот.

Азамат оскалился. Будто бы машинально вытащил тонкий кинжал, попробовал остроту ногтем.

– Знаешь, визирь, как я на рынке торгуюсь? Если продавец не хочет отдавать товар по справедливой цене, я ему для начала отрезаю половину бороды. Потом – левое ухо; два уха для проходимца – роскошь.