Покуда я тебя не обрету - Джон Ирвинг
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Но за те образцы тату-культуры, что висели по стенам у Дочурки Алисы, Джеку было стыдно — особенно в обществе Клаудии. Ему делалось стыдно и за мать. Многие ее клиенты, на вид из нижних слоев общества, завсегдатаи этой части Квин-стрит, не нравились Джеку, пугали его. Старинные морские татуировки, выражавшие нежные и не очень чувства матросов и выглядевшие сувенирами на их телах, ушли, уступив место безвкусным образам агрессии, насилия и зла.
Взять хоть все эти лысые головы с байкеровскими знаками — черепами, изрыгающими пламя, языками огня, лижущими пустые глазницы. Или обнаженные извивающиеся женщины — при взгляде на них Татуоле побелел бы от ужаса, да что там, сам Бабник Мадсен с отвращением отвернулся бы. Ну и всякие "племенные" рисунки — Клаудия особенно восхитилась одним прыщавым пареньком из города Китченер, Онтарио, который сделал себе у Алисы полный "моко", лицевую татуировку маори. У юноши имелась и подружка, которая с гордостью продемонстрировала свое бедро, где красовалась "кору" — разворачивающаяся спираль молодого папоротника.
Джек отвел Клаудию в сторону и сказал:
— Знаешь, обычно красивые женщины не делают себе татуировок, и мужчины тоже.
Это вообще-то была неправда, Джек делал слишком широкое обобщение — просто сцены у матери в салоне стали ему слишком отвратительны.
В ту же секунду в салон вошла вылитая фотомодель — красавец-мужчина, оказавшийся геем и бодибилдером. На Клаудию он даже не взглянул, зато с Джеком стал флиртовать самым нахальным образом.
— Мне одну маленькую деталь надо исправить, Алиса, — сказал он, улыбаясь Джеку. — Но если бы я заранее знал, когда здесь бывает твой красавец-сын, я бы заходил специально по этим дням и делал новые татуировки.
Звали его Эдгар, Алиса и Клаудия считали его милым, им было с ним весело. Джек отвернулся — да так, чтобы это заметили. С левой лопатки бодибилдера смотрело лицо Клинта Иствуда с сигарой в зубах, с правой — сатанистская версия распятия (Иисус, прикованный цепями к колесу мотоцикла), видимо, она-то и нуждалась в исправлении. Эдгар хотел подправить Христа — пусть тот, мол, выглядит "битым", ну, скажем, капля крови на щеке или рана на ребрах.
— А может, и то и другое? — спросила Алиса.
— Тебе не кажется, что так будет слишком вульгарно?
— Эдгар, ведь это твоя татуировка, ты и заказываешь музыку.
Наверное, Клаудия слишком любила театр, поэтому ее так и влек мир Дочурки Алисы. Джеку же казался уродливым если не сам гость, то его татуировки; и уж во всяком случае, Эдгар был вульгарен. Для Джека все, буквально все в салоне матери выглядело уродливее всякого мыслимого уродства, мерзее всякой мыслимой мерзости, хуже того — вся эта мерзость была мерзкой намеренно; здесь ты не просто метил себя на всю жизнь, ты калечил свою кожу.
— Ты сноб, — сказала Клаудия.
И да и нет. Тату-мир, который никогда не пугал четырехлетнего Джека, в двадцать лет стал выводить его из себя и ввергать в ужас. Вот он, Джек Бернс, стоит в салоне Дочурки Алисы и скалится улыбкой Тосиро Мифуне. Тот хотел испепелить взглядом собаку за то, что та питалась человечиной, — что же, все происходящее в этом салоне во много раз хуже.
Когда-то мир морских татуировок был мостом, через который приходило новое, неведомое; но теперь их заменили татуировки, являющиеся в наркотическом бреду, психоделическая белиберда и галлюциногенные чудовища. Новые наколки восславляли половую анархию, а те, кто делал их себе, поклонялись смерти.
— Останься ж вечно молодым, — пел Боб Дилан, и Алиса не просто подпевала ему, она возвела его слова в ранг жизненной философии, не заметив, что юноши и девушки вокруг нее уже не те хиппи и дети цветов которых она знала в молодости.
Разумеется, к ней забредали и коллекционеры, "подсевшие на чернила", с "незавершенными" телами-холстами — старые психи вроде Уильяма Бернса, ждущие, когда же их посетит холод, который испытывают те, у кого покрыто татуировками все тело; но Джек презирал не их, а свое поколение, тех, кому двадцать или чуть за двадцать. Он ненавидел парней с проколотыми языками и бровями. Девушки с проколотыми сосками и пупками (да что там, половыми губами!) вызывали у него рвотный рефлекс. Сверстники Джека, эти уроды, тусующиеся у Алисы, все как один до конца дней обречены влачить жалкое существование; все они — ни на что не годные неудачники.
А Алиса готовила им чай и кофе и ставила свою любимую музыку; некоторые приносили музыку с собой, та была куда резче. В общем, салон Дочурки был местом для сборищ; далеко не все, кто приходил туда, уходили с татуировками, но чтобы чувствовать себя там своим, на тебе уже должна была быть хотя бы одна.
Джек однажды встретил там Крунга, тот зашел на чашку чаю. Спортзал на Батхерст-стрит почил в бозе, теперь там магазин здоровых продуктов.
— Нам, спортзальным крысам, теперь надо искать новый корабль, но мы найдем, Джеки, — сказал Крунг, смерив Клаудию оценивающим взглядом. Джеку он сказал, что с такими бедрами у нее неплохо бы получалось в кикбоксинге.
На другой день Алису посетил Ченко, теперь он ходил с палочкой; Джек был очень рад его видеть и жалел, что тот зашел ненадолго. Даже с клюкой Ченко лучше любого другого защитил бы Алису, а большую часть времени она выглядела совсем беззащитной.
Ченко весьма церемонно вел себя с Клаудией, но не сообщил Джеку своего мнения о ее борцовском потенциале. Он не забыл Эмму, он до сих пор по ней скучал, несмотря на то, что грудина так и не срослась как следует после ее броска.
Безденежные юные беспризорники приходили к Алисе просто посмотреть, как она работает; все они строили планы, как добыть денег, и мечтали, какие татуировки сделают, когда разбогатеют. Коллекционеры заходили продемонстрировать свои коллекции, а те, у кого еще оставалось место, долго обдумывали, на что потратить остаток кожи. Клаудия называла их "романтиками", Джека это бесило.
— Да-да, самые жалкие среди них — те, у кого почти все тело покрыто татуировками, — кивала Алиса.
Интересно, им, значит, почти холодно? Джек не мог не думать об отце, глядя на них. Интересно, у Уильяма Бернса еще осталось для татуировок место на теле?
Джек знал, что Клаудия сделает себе татуировку, но когда она объявила о своем решении, притворился, что удивлен.
— Только сделай ее на таком месте, которое не видно со сцены, — посоветовал он.
У Алисы была занавеска на колесиках, вроде тех, что в смотровых кабинетах у врачей; они шли в дело при татуировании "интимных мест". Клаудия решила сделать татуировку на внутренней поверхности бедра, у самой промежности, и выбрала любимый рисунок Китайца, скипетр. Она знала, что Джеку он тоже нравится и что его значение — "все будет так, как я захочу".
— Даже думать о ней забудь, — сказала Алиса сыну, когда он поведал ей, что это его любимая татуировка из "китайского" репертуара. Но когда ее попросила Клаудия, не сказала ни слова.
Будучи в Реддинге, Джек некоторое время собирал дивиденды со своего "экзотического" происхождения — ну как же, его мать "знаменитая" тату-художница, говорил он соученикам, и те слушали, разинув рты (можно подумать, если бы она не была "знаменитой", это сделало бы ее профессию менее экзотической). Теперь же, когда его мама и вправду стала знаменитой — в узком кругу посетителей заведений на Квин-стрит, — Джека тошнило от "Дочурки Алисы" и всей атмосферы затхлости, разврата и маргинальности, кроме которой в тату-мире, собственно, ничего и не было.
Но что оставалось его матери? Она, как могла, защитила его от тату-мира — внушила ему, что у Китайца он персона нон грата, а что Джек де-факто стал ее подмастерьем, пока они мотались по портам Северного моря и Балтики в поисках Уильяма, так это не ее вина.
Теперь же, когда Алиса наконец доросла до того, чтобы гордиться своей работой, стала хозяйкой самой себе и владелицей собственного салона, Джек, напротив, ее стыдился. Клаудия, конечно, была права, отчитывая его за подобное отношение, но, скажем честно, она не знала Джека в те годы, когда мама отталкивала от себя сына и поворачивалась к нему спиной, не ведала, что он чувствовал тогда.
Джек потребовал, чтобы помощник Алисы не смотрел, как татуируют Клаудию, — и это тоже не понравилось ни Клаудии, ни Алисе. Но в самом деле, зачем тогда это лицемерие в виде занавесочки, если какому-то чужому парню позволено видеть скипетр, который касается ее влагалища!
Парень был молодой, родом из Веллингтона, столицы Новой Зеландии. Миссис Оустлер звала его "Алисин киви" и относилась к нему с прохладцей, Джеку он тоже не нравился. Он научил мать делать кое-какие маорийские татуировки. Как и прочие подмастерья, он не задержался у Алисы надолго; его сменил другой, через месяц — следующий. Но всякий раз Алиса узнавала от них что-то новое, впрочем, больше, конечно, узнавали они. В этом плане — в передаче искусства от мастера к подмастерью — тату-мир совершенно не изменился.