Письма. Том второй - Томас Клейтон Вулф

На днях я получил от одного человека из Бруклина 14 тщательно напечатанных страниц с двумя или тремя тысячами предполагаемых ошибок в грамматике, формулировках, печати, корректуре и употреблении слов в моей книге. Это меня позабавило, разозлило и немного обеспокоило. Я собираюсь отправить ее вам, чтобы вы высказали свое мнение. Надеюсь, это принесет вам пользу

Том Вулф

Максвеллу Перкинсу

Открытка с изображением памятника

Дижон, Франция

Начало июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс:

Я на пути в Швейцарию и надеюсь написать хорошую книгу. Я видел Дэшиэлла два или три дня назад в Париже – мы долго были вместе. Сейчас я один в глуши – никто не знает моего адреса, – но, думаю, все будет в порядке. Надеюсь, это письмо найдет вас в здравии.

Том Вулф

Максвеллу Перкинсу

Гарант траст Ко, Париж

1 июля 1930 года

Дорогой мистер Перкинс!

Начал писать вам письмо, но, пожалуй, не буду посылать его, пока я в Париже. Главная моя новость состоит в том, что уже несколько недель я работаю – причем каждый день, если не считать прошлого воскресенья, когда я впервые встретился со Скоттом Фицджеральдом. Он позвонил мне в отель, и я пришел к нему на обед. Мы провели вместе целый день, болтали, выпивали то и другое в изрядных количествах, и я оставил его в баре Ритца. Он должен ехать обратно в Швейцарию, там он провел уже несколько недель, а в Париже появился, чтобы запереть квартиру и забрать с собой дочь. Фицджеральд сказал, что его жена очень больна – у нее тяжелое нервное расстройство, и сейчас она находится в одном из женевских санаториев. Он рассказывал о книге, над которой работает, [имеется в виду роман «Ночь нежна» (1934)] был мил, обаятелен и очень мне понравился. По-моему, он очень талантлив, надеюсь, он скоро допишет книгу. Мы неплохо пообщались и сильно поспорили об Америке. Я сказал, что мы, американцы, очень тоскуем по родине и связаны с родной землей ничуть не меньше, чем представители всех прочих наций. Фицджеральд сказал, что все это неверно, что Америка вообще не нация и у него лично нет никакой любви к родной земле. «И всё-таки она вертится!» сказал Галилей. Америка существует, и все мы очень по ней тоскуем, кроме тех, кто вообще утратил способность чувствовать.

В этот раз я особенно скучаю по Америке. Может быть, именно потому, что вся моя книга пропитана этим чувством, этим настроением, в котором раньше я бы постеснялся признаться. Я заметил, что американцы, живущие здесь, общаются исключительно друг с другом, а французы существуют для них лишь как сфера обслуживания (официанты, таксисты), но при этом большинство из них с готовностью опишет вам французов в мельчайших подробностях. Несколько недель я прожил в полном одиночестве, Фицджеральд стал первым американцем, с которым я здесь увиделся, но вчера в банке я встретил Джима Бойда [Джеймс Бойд (1888–1944) – американский романист]. Я так удивился и обрадовался, что чуть было не лишился дара речи. Мы тут же отправились обедать и остаток дня провели вместе. Как вы знаете, его мучает гайморит. Он должен был зайти к врачу, и я его туда проводил и подождал его на улице, но врач смотреть его не стал, диагноза не поставил, а порекомендовал обратиться к специалисту. Надеюсь, его смогут вылечить, Бойд отличный малый, и я его очень люблю. Потом мы зашли с ним в очень милое кафе, пили пиво, говорили о родине, о том, какой след оставим в американской словесности, а его жена в это время ходила по магазинам. Потом мы все вместе поехали в Буа, а потом еще дальше в маленький загородный ресторанчик на берегу Сены, где прекрасно поужинали, и поехали домой. По-моему, Джиму все очень понравилось, сегодня вечером мы увидимся опять. Вообще, встреча с Бойдами меня очень ободрила.

Я собираюсь в Швейцарию. Есть несколько мест, которые я просто обязан посетить. Я сделал бы это давно, но не хотел очень резво начинать. Не знаю, сколько я еще здесь пробуду, но не уеду, пока не закончу первую часть. Книга, боюсь, будет очень длинной, но ничего не поделаешь! То, что я задумал, нельзя изложить на двухстах страницах. В книге будет четыре части. Она будет называться «Ярмарка в октябре», а части озаглавлены так: 1. «Антей», 2. «Скорый поезд», 3. «Фауст и Елена», 4. «Ярмарка в октябре». Сейчас я работаю над первой частью («Антей»), которая своим многоголосием напоминает симфонию, в ней заявлены все темы, что составят основу сюжета и пройдут через все повествование. Надеюсь привезти в Америку две написанные части «Антей» и «Скорый поезд» (все названия условные, и если вам они не понравятся, их можно заменить на что-нибудь другое). Если у меня хватит сил и таланта написать книгу так, как я задумал, то получится нечто грандиозное. Речь в ней пойдет о том, что представляется мне двумя изначальными импульсами человеческой натуры (Вордсворт в своем стихотворении «К жаворонку» называет эти два начала «небо и дом»), – я говорю о них в первой же строке книги «о вечных странствиях и снова о земле».

Говоря «и снова о земле», я имею в виду вечную землю, тот дом, к которому стремится душа наша, земную, смертную любовь, любовь женщины, которая, как мне кажется, принадлежит земле и являет собой силу, противоположную другой силе, той, что заставляет мужчин отправляться в странствия, пребывать в поисках, обрекает их на одиночество и заставляет их одновременно любить и ненавидеть это одиночество. Вы можете спросить – какое отношение все это имеет к Америке? Разумеется, во всем этом есть начало всеобщее, общечеловеческое, но раз так, то оно в первую очередь связано с той огромной страной, которую мы населяем.

Надеюсь, это письмо не покажется вам диким и идиотским, я не смог много рассказать об этом здесь, но расскажу более подробно позже. Я прошу вас запомнить, что в первой части – «Антей» – многоголосой части – все движется, все перемещается по огромной земле, кроме самой земли, и кроме голосов женщин, кричащих: «Не уходи! Останься! Вернись, вернись!» – женщины, плывущей вниз по реке во время наводнения на крыше своего дома с мужем и семьей (я закончил эту сцену на днях и думаю, что она хороша). Вся сцена, рассказанная домашней речью женщины, движется в ритме великой реки; тем не менее, в ней есть резкий и юмористический разговор, и я думаю, что он не звучит фальшиво. Вы понимаете,