Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

плащ, хотя сухой. Перевернуть её было труднее, чем обычную ленту. Она сопротивлялась не силой, а смыслом, словно род Грантов не любил, когда его изнанку показывают женщине, которую он пытался вычеркнуть.

На обратной стороне моё имя было.

Не вышитое золотом, как у Дариона. Не вплетённое в ветви. Оно стояло у основания, удерживая тонкую линию, идущую к его имени. Над строкой горели слова:

«Равная брачная клятва признана колокольней. До её расторжения глава рода не вправе заключать второй брачный союз под печатью Палаты».

Я прочитала вслух.

Голос сорвался на последнем слове, но я всё равно дочитала.

Под строкой начал проступать второй ряд.

«В случае нарушения: род Грантов теряет право решающего голоса в Небесной палате до очищения клятвы и публичного признания правды».

Я стояла с родовой лентой в руках и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

Не магия. Не проклятие. Не смерть. Не разрушение дома, не огонь по стенам, не гибель рода. Власть.

Именно власть.

То, ради чего Дарион отстранял меня, слушал Брана, верил поддельным бумагам, ставил рядом Кассару перед родами. То, ради чего Палата ночью отправила людей с печатями молчания. То, ради чего Кассара так торопилась стать новой женой до того, как колокольня успеет ударить.

Если Дарион заключит второй брак при живой равной клятве, род Грантов потеряет решающий голос.

Небесная палата перестанет слушать его так, как слушала.

Я опустила ленту, но она не отпустила мои пальцы. Ткань будто прилипла к коже, требуя, чтобы я поняла не только угрозу, но и возможность.

Один мой шаг. Одно публичное доказательство. Один звон в нужный момент.

И Дарион потеряет то, чем дорожил больше всего, когда решил назвать наш брак ошибкой.

Эта мысль должна была принести удовлетворение.

Она принесла страх.

Я увидела перед собой Северный зал. Дариона рядом с Кассарой. Его голос: «Брак с Таиссой Орвен не выполнил своего родового назначения». В тот миг он отнял у меня лицо, превратил меня в неудобный договор, поставил своё имя выше моего. Теперь колокольня показывала мне способ поставить его власть под удар. Не убить. Не уничтожить магию. Просто забрать у него право решать первым.

Как он забрал у меня право говорить.

Справедливо ли это?

Наверное.

Хотела ли я этого?

Я не знала.

И это незнание оказалось страшнее злости.

— Вы понимаете теперь, почему они торопились? — спросил Оринт.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Если второй брак состоится, Гранты падают в Небесной палате.

— Не падают. Теряют решающий голос. Для рода драконов иногда это хуже падения.

— И Кассара знала?

— Её браслет звенел тем же металлом, что и подделка. Её род имел доступ к делу. Она боялась колокольни не потому, что боялась вашей боли.

— Она боялась, что Дарион потеряет власть до того, как отдаст ей место рядом.

Оринт ничего не сказал.

Молчание было ответом.

Я подошла к окну.

Небесная палата на холме сияла белым даже в сером утре. Я бывала там с Дарионом несколько раз. Всегда рядом, но чуть позади. Так требовал протокол, объясняли мне. Жёны глав родов не вмешиваются в обсуждение, если их не призвали. Я тогда думала, что таков порядок. Теперь понимала: моя равная клятва могла дать мне право стоять иначе. Не управлять вместо него. Не решать за род. Но говорить, когда дело касается моего имени и брака.

Меня сдвинули назад в тот самый день, когда я ещё не знала, что имею право на шаг вперёд.

— Если я покажу это, — сказала я, — Дарион будет разрушен политически.

— Он будет вынужден признать правду, — поправил Оринт.

— А если не признает?

— Тогда род заплатит.

Я повернулась.

— Вы говорите так, словно это простая цена.

— Нет. Я говорю так, как хранитель, который видел, что бывает, когда цену всегда платит только женщина.

Эта фраза ударила тихо, но точно.

Я снова посмотрела на ленту Грантов. Моя строка всё ещё светилась на изнанке, удерживая связь с именем Дариона. Меня не внесли на видимую сторону, но на обратной моя клятва держала его право в Небесной палате. Какая безупречная жестокость: спрятать женщину там, где её не видно, но пользоваться тем, что она удерживает.

— Я не хочу становиться такой же, как они, — сказала я.

Оринт подошёл ближе.

— Кто «они»?

— Те, кто берёт чужую боль и делает из неё рычаг. Бран. Кассара. Совет, если он знал. Дарион, когда решил, что моё имя можно обменять на удобный союз.

— Правда тоже рычаг, леди Орвен-Грант. Вопрос не в том, есть ли он у вас, а в том, куда вы его поставите.

— А если я поставлю его на Дариона?

— Тогда спросите себя, хотите ли вы правды или только чтобы он почувствовал такую же беспомощность.

Я закрыла глаза.

Ответ не был простым. Часть меня действительно хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы стоял в Небесной палате, перед родами, перед Кассарой, перед Браном, и понял, каково это — когда твоё имя больше не принадлежит тебе. Эта часть была не благородной. Она была живой, раненой и честной.

Но рядом с ней была другая.

Та, что держала ночью главный канат не ради мести Дариону, а ради звона. Та, что принимала ленты женщин у ворот. Та, что не хотела превращать колокольню в оружие одной обиженной жены.

Я открыла глаза.

— Мне нужно знать, можно ли расторгнуть клятву без падения рода.

Оринт смотрел на меня долго.

— Это вопрос не женщины, которая хочет мести.

— Не спешите радоваться. Месть всё ещё звучит убедительно.

— Я не радуюсь. Просто слышу, что рядом с ней появился выбор.

Родовая лента Грантов дрогнула.

Под строкой о потере решающего голоса проступил маленький знак: колокол, перечёркнутый тонкой золотой чертой. Потом рядом появилась новая фраза.

«Расторжение возможно через последнюю скрытую ленту свадьбы. Открывается только при согласии клятвы назвать свою цену».

— Последняя скрытая лента, — сказала я.

— Та самая часть, которую первый ярус не отдал до конца.

— Что значит «цена»?

Оринт посмотрел вверх.

Над нами, в центре третьего яруса, висел небольшой колокол. Я не заметила его раньше, потому что он был не под потолком, а между нишами, почти на уровне человеческого роста, спрятанный за переплетением родовых лент. Он был тёмным, без украшений, с тонкой трещиной по краю.

— Колокольня не держит браки насильно, — сказал Оринт. — Но равную клятву нельзя