'Фантастика 2025-124'. Компиляция. Книги 1-22' - Павел Кожевников
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
И ударил неуловимым движением – прямо в сердце.
Сержант покачнулся, выронил меч. Прижал руки к груди, изумлённо посмотрел на своего командора – и упал поперёк обезглавленного им тела товарища.
Небо только этого и ждало: разорвалось, загрохотало, обрушилось огнём на каменного идола. Вспышка отбросила Анри, швырнула на спину.
Оглохший от грома рыцарь лежал на спине и смотрел в извергающее молнии небо. Первые капли дождя упали на лицо и смешались со слезами.
– Лучше пять лет отшельничества и пять битв с сарацинами, чем такое, – кричал Анри небу, пытаясь перекрыть грохот, – великий магистр Пьер де Монтегю, надеюсь, хорошенько прежде подумал, чем решился, – но легче ли мне от этого станет, когда мы будем жариться на соседних сковородках в аду? Deus propitious esto mihi peccatori…
На месте трагедии вспыхнуло ослепительное пламя, с рёвом прыгнуло ввысь – и исчезло.
Анри подошёл к груде пепла, оставшейся от соратников. Пробормотал:
– Domini in requiem…
Перекрестился. Снял с пояса флягу. Глотнул, поморщился. Вылил несколько капель на дымящееся кострище.
Пепел зашевелился. Поднялась, села перемазанная фигура.
– Это чё, бухло? Зачем добро переводишь? Дай сюда.
Ошеломлённый Анри выронил флягу. Отскочил, начал дёргать рукоятку внезапно застрявшего в ножнах меча, крича:
– Изыди, сатана!
– Это старофранцузский, – определил пришелец, – скверно. А туда ли я прибыл? Мне вообще-то надо в Дешт-и-Кыпчак, в тринадцатый век. Ну, ладно, тюркский или славянский. Даже персидский, хрен с ним. Но старофранцузский! Во попадалово.
Поднял флягу. Покачал головой:
– Вот лошара безрукий, тарой швыряется. Половина вылилась.
Припал. Заходил кадык, как поршень. Выдохнул:
– Ну, не «ВСОП», конечно, но покатит. Говори, лягушатник, куда это я попал. Э-э-э, то есть: «Салю, месье. Парле ву рюс?» Хотя это было бы слишком хорошо.
– Я говорю по-русски, – с трудом ответил Анри.
– Вот и славненько. Тамплиер, что ли?
– Командор ордена Храма Анри де ля Тур.
– Значит, всё по плану. А то я уже переживать начал. Где тут мой рюкзачок? Ага, вот он. Будем знакомы, я – Барсук.
Анри глянул на изуродованное лицо, криво распоротый и грубо зашитый рот. Виду не показал, но протянутую руку пожал с внутренним содроганием.
* * *
Утром Хаим подивился:
– А где сержант и этот, третий?
– Я вместо них, – сказал незнакомец в чёрной хламиде с невиданным мешком за плечами, – Барсуком меня зовут.
Броднику новичок не понравился. Оглядел, хмыкнул:
– Ну и рожа. Будто ученик портного спьяну резал и шил, да руки дрожали.
Повернулся к тамплиеру:
– Не прогадал, Анри? Двух бойцов поменял на этого недомерка. На мой взгляд, гешефт сомнительный.
Тамплиер сказал тоскливо:
– Ни о чём не спрашивай, брат. Он теперь поедет с нами.
Барсук, кряхтя, забрался в седло не сразу: мерин косился, храпел и каждый раз отступал на шаг, стоило пришельцу всунуть ногу в стремя. Вздохнул:
– Ох, отвык я от этой забавы. Опять скакать да баранину жрать недоваренную, без соли. Везёт же другим: роскошь римских бань или массажистки в стовратных Фивах, а не темнота средневековая, где ночные горшки из окон льют. Вернусь – потребую перевода в другой департамент.
– Чего это он? – тихо спросил Хорь. – Бормочет невесть что. Головой стукнулся? Где такого взял?
Анри только рукой махнул.
Август 1229 г., река Волга
Туман навалился, словно ночной кошмар: будто пуховой подушкой придушили. Всё вокруг стало неверным, неясным, руку протяни – пальцев не разглядишь; лишь узкая полоска воды видна вдоль борта, а что там дальше – бог весть.
И слух обманывал: нежданный плеск, словно совсем рядом каменистый берег, неверное движение – и вылетит струг на отмель… Но ничего, проскочили и в этот раз.
Сморода пробурчал:
– Ни черта не видно, как под периной всё равно. Ты куда хоть правишь? Утопишь нас к чёрту.
– Тише, боярин. Туман звук то глушит, а то несёт, не угадаешь. Тут где-то застава рязанская, не услыхали бы, – прошептал кормчий. Рулевым веслом он работал, как резчик – стамеской: точно и ловко, вода завивалась пенистыми стружками вокруг лопасти.
– Крадёмся, как тати на чужой двор.
– А что, и есть чужой. Чай, Ингварь Рязанский нас не приглашал, – усмехнулся Жук, – не ворчи, боярин.
– Не нравится мне всё это. Ну ладно, к половцам идём, понятно, зачем: коней купить. А дальше что? Может, спросишь князя, чего всё-таки удумал? Пора бы уж и нам сказать.
– Сам спрашивай. Я стараюсь его не беспокоить лишний раз. Как княгиню скрали – почернел весь, только волос рыжий и остался.
– Да уж. Я тоже не буду. Все мы в той беде повинны, не усмотрели, – вздохнул Сморода.
На носу струга стоял Дмитрий, закутавшись в плащ. Смотрел бездумно, видя в белых бурунах одно – волну её волос, распущенных для сна. Не уберёг. Не смог любимую защитить – так зачем всё остальное тогда? Люди ходят, едят, смеются – зачем? Сыновьям не объяснить, что отец оказался не всесильным и мудрым властителем, а ничтожным слабаком, не способным семью от беды уберечь. Ромка-то видел, как Анастасию без сознания, с мешком на голове волокли. А Антошке и не расскажешь. Каждое утро бежит на крыльцо, маму встречать…
Когда на следующий день вернулся из неудавшейся погони Жук, развёл руками виновато, Дмитрий не ругал воеводу – ясно было, что безнадёжно всё. А вечером заявился посланник князя Владимирского. Мол, Юрий Всеволодович просил передать: давно не виделись, умных разговоров не говорили. Соскучился уже, приглашает приехать по-соседски, погостить.
И такая рожа была у посланника: гладкая, наглая. Едва сдержался, чтобы брюхо гостю не распороть. Топтать упавшее тело, потом собакам бросить останки.
Хорошо, что утерпел: какой с посла спрос? Уже было велел седлать Кояша, скакать немедленно во Владимир. Ясно ведь: будет шантажировать. Предложит княгиню на острог на Тихоне обменять. Заело великого князя, видать, всерьёз.
Готов был всё отдать за Настю – и новый путь по Тихоне, и Добриш, и стол княжеский. Да хоть правую руку – лишь бы вернуть её, златовласую, сероглазую, белокожую. Любимую.
Сидел в светлице в одном исподнем, на ложе супружеском, и выл. Рубил мечом доски половые. Холопы испуганные по всему дому разбежались, забились по закуткам.
А потом Ромка пришёл. Заглянул в родительскую спальню, куда детям входить запрещено вообще-то. И сказал:
– Тятя, а ты меня возьмешь?
Поднял бешеные глаза на первенца, успокоился немного. Спросил:
– Куда возьму, сын?
– На битву с Соловьём-Разбойником. Это ведь он маму в плен взял? Ты его только не сразу мечом руби, вели вперёд извиниться перед мамой.
Поднял Ромку на руки, прошептал:
