Босиком за ветром. Книга 2 - Татьяна Александровна Грачева
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Выбравшись из реки, Славка бездумно побрела вдоль берега, пока не наткнулась на собственную лодку. Она спустила её в реку и забралась на скамейку. Когда взялась за вёсла, руки сковало онемением, но она доплыла до перекошенных мостков, превозмогая боль и слабость.
Зофья ждала её на берегу. Она стояла по колено в воде непривычно взволнованная и печальная.
– Что ты натворила, Нэпавин. Ты же его уже любила, – в её голосе не было осуждения, скорее, обречённая усталость.
Она помогла Славке выбраться из лодки и, обхватив за плечи, повела по тропинке домой. Славка больше не плакала, но всё ещё не могла выбраться из состояния, близкого к обмороку. Её трясло и шатало, глаза застилала мутная пелена. Едва Зофья переодела её в сухие вещи и напоила чаем, она провалилась в сон.
Проснулась среди ночи с лёгкой улыбкой. Ей снился Крис, они снова ночевали под раскидистой елью, целовались в кромешной тьме и ели дикую малину. Реальность обрушилась на неё тяжёлой безжалостной кувалдой Джека. Славка резко поднялась и сразу же прижала руки к животу. Ей казалось, она плакала беззвучно, но Зофья услышала её сдавленные всхлипы и пришла в спальню. Села на кровать и погладила по влажным волосам.
– Тише, тише.
Славка прижалась к маме, уткнулась носом в кружевной воротник сорочки.
– Мам, я хочу забыть. Сотри его, я знаю, ты можешь.
– Нельзя.
– Почему нельзя?! – Славка отстранилась. – Я не выдержу, мам. Это так больно. Так больно.
Зофья вздохнула. Пригладила вспенившиеся чёрным облаком волосы.
– Это опасно. Любовь к Шинуку стала частью тебя. Невозможно стереть только его. Всё, что с ним было связано, даже косвенно, ухнет в бездну забвения. Его слишком много в тебе. Я даже боюсь предположить, какую часть памяти затянет мглой.
Славка вскочила.
– Если ты этого не сделаешь, я найду на руинах что-нибудь из проклятых драгоценностей. Ты знаешь, я могу. И подарю ему вместе с проклятием. Что там было следующее? Слепота? Глухота? Нет – смерть!
– Ты себе этого не простишь, – на удивление спокойно откликнулась Зофья.
– Прощу!
– Вина тебя убьёт.
Славка рухнула на кровать и закрыла лицо ладонями.
– Мама, я не могу, пожалуйста, мам. Сотри его, сотри воспоминания о нём. Всё сотри.
Зофья обняла Славку. В тишине ночного дома судорожные всхлипы разносились эхом по комнатам, заглушая тиканье часов и шуршанье голубей на горище.
– Эх, Нэпавин, нельзя было отдавать реке так много. У воды есть память. И у леса есть память. Корми их счастьем, а не горем. Ты же теперь возненавидишь то, что любила, и убежишь. От себя в первую очередь.
Славка приподняла заплаканное лицо.
– Мам, если бы я ему сказала, он бы остался?
– Какая уже разница. Ты не сказала.
– Я хочу знать, мам.
Повисла тишина, тяжёлая и влажная от слёз.
– Нет. Он бы не остался, – уверенно произнесла Зофья, но Славка не успела ответить, как она продолжила: – Он бы забрал тебя с собой.
Славка снова заплакала. Сквозь слёзы не переставала просить:
– Сотри его, мам, сотри, иначе я ему подарю проклятую брошку.
– Я бы сама отдала ему брошку или булавку, если бы знала, что тебе это поможет. Но ты не переживёшь его смерть.
Пластилиновые кошмарики смотрели из темноты свинцовыми глазами, их оскаленные пасти словно усмехались, уверенные, что их создательнице суждено мучиться тяжёлыми воспоминаниями всю оставшуюся жизнь, но Зофья неожиданно согласилась:
– Хорошо. Я отправлю его в забвение.
– Сейчас?
– Пойдём к дубу.
Солнце облизало веки розовым тёплым языком, Славка приподнялась на локтях, оглядела комнату. Ночью ей снился странный жуткий сон. Не было в нём зубастых монстров, катастроф или смертей, сам по себе он скорее вызывал умиротворение и негу. Она гуляла по щебечущему лесу, разглядывала скачущих белок и передразнивала соек.
А за ней неотступной тенью ходил мужчина без лица. Молчаливый и неприятно назойливый. Преследовал её с какой-то механической навязчивостью, но при этом не подходил близко, будто боялся быть узнанным.
– Чахаох, – прошептала Славка и сразу же проснулась. За окном ярко светило солнце, она пропустила рассвет и сбор трав. С улицы доносились приглушенные голоса. Славка не вслушивалась в разговор, плавала в полусонной неге, готовясь встретить новый день улыбкой. Живот заурчал громко и настойчиво, будто она не ела целые сутки.
Славка села и откинула в сторону покрывало. Заметив перебинтованные ладони, недоумённо нахмурилась.
– Мам!
Зофья зашла в комнату.
– Проснулась? Чай будешь? – она бросила обеспокоенный взгляд в окно.
Славка пошевелила поцарапанными пальцами, выглядывающими из слоёв белой марли.
– Что у меня с руками?
– Ты же вчера на гледичку забралась, наколола ладони и пальцы.
– А я почему-то не помню, – удивилась Славка.
– Я тебе дала успокаивающий и заживляющий отвар. Видимо, немного переборщила с шалфеем.
– Немного? Видимо, много. Я слышала голос, кто приходил?
Зофья подошла к распахнутому окну, почти минуту смотрела на дорогу.
– Неважно. Ты его всё равно не знаешь.
7 глава. Чахаох
Славка напряжённо всматривалась вдаль. Упёрлась взглядом в грунтовку, ведущую к деревне, и ловила на ней малейшие движения. Сухой ветер гонял пыль и закручивал её в тугие воронки. Полуденное солнце зависло над головой и щедро поливало плечи жарким душным светом. Славка смотрела только на дорогу, к дубу не поворачивалась. За одну ночь он почернел и осыпался, теперь возвышался на фоне лазурного неба обгоревшим мрачным скелетом. В ту ночь, когда умер дуб, к Славке вернулись воспоминания. Стёртую память Зофья привязала к дереву, и её возвращение из пыли забвения стоило ему столетней жизни. И теперь Славка не поворачивалась в его сторону, обходила стороной, как дети стараются не смотреть на гроб, стоящий там, где они перекидывали мяч и рисовали классики.
Ещё вчера Славка храбрилась и говорила, что выдержит, но когда воспоминания обрушились на неё селевым потоком, потеряла сознание. Придя в себя, обнаружила рядом взволнованного Луку и сердитую маму. Они ждали, когда она примет и проживёт заново каждую потерянную минуту, и не вмешивались, но приглядывали, боясь эмоционального взрыва.
Со стороны Славка выглядела на удивление спокойной, почти не двигалась. Долго и внимательно таращилась на пыльных пластилиновых монстров, пытаясь разложить вернувшиеся воспоминания на пустующие полки. Доставала отдельные фрагменты, словно из тёмного плотного мешка, разглядывала и клала на место. Были и хорошие воспоминания, сверкающие, как самоцветы, трогательные, как новорожденные бельчата, жгучие, как крапива. Но последнее, тяжёлое, как гиря для сноса домов, не просто шарахнуло по голове, а раздробило её на
