Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Он улыбнулся краем губ.

— Свидетельница не уполномочена отдавать распоряжения Палате.

— Зато уполномочена открывать эту дверь.

Я закрыла её перед его рукой.

Снаружи сразу поднялся шум. Кто-то ударил по створке не кулаком, а металлической пластиной. Дерево отозвалось низким гулом. По внутренней стороне двери поползла серебряная линия.

Оринт выругался коротко и глухо, без грубых слов, но с такой силой, что Сава на миг обернулась.

— Они начали с двери, — сказала она.

— Нет, — ответил Оринт, глядя вверх. — Это приманка. Дверь выдержит. Они хотят, чтобы мы все остались внизу.

Наверху заскрипела верёвка.

Не сама. От чужого натяжения.

Я подняла голову.

Тьма под сводами шевельнулась, и в ней вспыхнуло первое серебро. Печать молчания уже ползла по одной из боковых верёвок, словно холодная змея. Она не вошла через дверь. Значит, часть людей Брана была не у ворот.

— Они на стене, — сказала Сава. — Или у северного окна.

— Второй ярус, — произнёс Оринт. — Они идут к малым колоколам.

— Как пройти туда быстрее?

Старик посмотрел на меня, и я поняла: он хотел бы сказать «никак» или «это не для вас». Не сказал. За последние дни он, кажется, усвоил, что отговорить меня от опасности можно только правдой, а не запретом.

— Винтовая лестница, потом левый проход. Но часть ступеней закроется, если печати лягут на нижние верёвки. Вам придётся держаться за внутренние перила и не смотреть вниз.

— Я пойду.

— Я с вами, — сказала Сава.

Оринт покачал головой.

— Нет. Вы снаружи задержите их бумагами.

— Бумагами против печатей?

— Люди Палаты боятся не ножей. Они боятся свидетелей и формулировок. Кричите им, что городской архив фиксирует незаконное вмешательство в объект свидетельства. Спрашивайте имена. Должности. Номера приказов. Заставьте их отвечать.

Сава уже шла к двери.

— Это даст несколько минут.

— Нам нужны эти минуты, — сказал Оринт.

Я повернулась к ней.

— Сава…

Она остановилась, но не позволила мне договорить.

— Не благодарите. Если начнёте, я решу, что дело безнадёжно.

Потом она распахнула боковую створку, настолько узкую, что я раньше принимала её за часть стены, и исчезла в ночи через служебный ход. Почти сразу снаружи раздался её голос, резкий, ясный, совсем не похожий на усталый шёпот женщины из архива.

— Назовите себя для городского протокола! Кто именно исполняет приказ? По какому номеру? На каком основании печати накладываются до внесения свидетелей?

У ворот замешкались.

Это действительно сработало.

Оринт подтолкнул меня к лестнице.

— Идите. Я покажу поворот снизу. Дальше башня сама решит, насколько вы ей нужны.

— Обнадёживает.

— Лучше честно, чем сладко.

Я поднялась на первую ступень.

Камень под ногой отозвался теплом, но тревожным, рваным. Вчера лестница принимала меня как свидетельницу. Сегодня она дрожала, потому что по её верёвкам и стенам уже шли чужие печати. Я чувствовала это всем телом: колокольня не боялась, но сопротивлялась. Старый камень, сотни лент, колокола под крышей — всё напряглось, как живое существо, которому пытаются закрыть рот ладонью.

На десятом витке я услышала первый стук сверху.

Потом второй.

Не звон. Удар металла о крепление. Кто-то закреплял пластину у малого колокола.

— Быстрее! — крикнул Оринт снизу.

Я пошла быстрее, удерживаясь за перила. Платье мешало, подол цеплялся за неровные ступени, однажды я наступила на край ткани и едва не упала вперёд. Ладонь ударилась о камень, кольцо в пальцах болезненно врезалось в кожу. Я не выпустила его. Поднялась, собрала подол в одну руку и продолжила.

Серебряный холод спустился сверху.

Он не был похож на обычный холод ночи. Этот будто имел форму. Он оплетал перила, входил в трещины между ступенями, гасил золотые прожилки, которые ещё вчера вспыхивали от моего шага. На одном повороте передо мной прямо в воздухе проступила печать — плоский серебряный круг без надписи, без голоса, без отверстия в середине. Молчание, сделанное знаком.

Лестница за ней исчезла.

Не совсем. Я видела следующую ступень, но между нами стояла плотная пелена, через которую воздух не двигался.

— Оринт! — крикнула я.

Снизу донеслось:

— Кольцо к печати! Не надевайте. Просто покажите ей клятву!

Я поднесла брачное кольцо к серебряному кругу.

Сначала ничего не произошло. Потом внутренняя золотая полоска вспыхнула, и на миг в воздухе над печатью проявились слова: «равный голос». Печать дрогнула. Не исчезла, но потеряла плотность. Я шагнула сквозь неё, и холод прошёл по коже так, что зубы сами сжались.

За моей спиной печать сомкнулась снова.

Теперь я была выше неё.

И одна.

Здесь звуки снизу стали глуше. Голос Савы у ворот превратился в отдалённый спор. Удары по двери — в тяжёлое биение под камнем. Зато сверху я слышала всё отчётливее: металлический скрежет, короткие команды, дрожание верёвок. Люди Брана уже были на втором ярусе.

Я поднялась ещё на несколько витков и вышла в узкий проход.

Второй ярус оказался темнее первого.

Если первый хранил начальные клятвы и светлые ленты, то здесь стены были почти сплошь закрыты верёвками. Толстые, тонкие, золотистые, потемневшие, новые, древние — они уходили вверх и вниз, пересекались, проходили через медные кольца, исчезали в щелях потолка. Между ними висели колокольные языки, снятые с некоторых малых колоколов и подвязанные так, чтобы не ударяли сами. На полу стояли деревянные колёса для натяжения канатов, а у стены, в нише, чернела широкая балка с главным канатом.

Но я сразу увидела чужих.

Двое мужчин в серых плащах стояли у малого колокола слева. Один держал фонарь с серебряным огнём, другой закреплял пластину молчания на шнуре. Ещё один был у противоположной стены и тянул тонкую цепь к балке. Четвёртый, тот самый с закрытым воротом, стоял у главного каната и держал в руках последнюю печать.

Он поднял голову.

— Свидетельница не имеет права находиться на втором ярусе.

Я шагнула вперёд.

— Зато вы, видимо, имеете право лезть к колоколам ночью.

— По приказу Палаты.

— Покажите приказ колокольне. Может быть, она оценит красоту печати Брана.

Мужчина у малого колокола дёрнул пластину сильнее. Шнур застонал. Малый колокол качнулся, но не зазвонил. Его язык был уже опутан серебряной нитью.

В груди поднялась злость.

Не горячая, бесполезная, от которой бросаются на людей с криком. Другая. Собранная. Эта злость знала, куда ставить ногу и за какую верёвку хвататься.

— Снимите это, — сказала я.

Закрытый ворот повернулся ко мне.

— Если