Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

Король небрежно смахнул пыль с бронированного золоченого плеча:

— После чего твоя нелепая увлеченность религией достигла нового уровня. И ты возомнила себя защитницей новой святой. Ах, Лит, я же говорил тебе, что увлекаться Человечеством и всеми этими безумными затеями — путь к пропасти. И вот теперь твой разум уже в ней. Чистота крови, чудеса, святые… С другой стороны, я восхищен твоей выдержкой. Столько лет играть роль!..

— Ты тоже хорошо играл свою, — презрительно бросила королева-мачеха. — Очень долго притворялся человеком. Но теперь это не обязательно. Ты убил принцессу. Растоптал надежду нашего мира. Святую Церкви Человечества Вечного и Всеблагого. Но ты ошибаешься, если думаешь, что подобное сойдет тебе с рук. Я, архиепископ Церкви, предаю тебя церковному суду. Ты понесешь наказание. И за тем, чтобы оно было достаточно суровым, я прослежу лично.

Лицо короля исказилось. На нем проступила злость, как проступают из мягких недр моря смертельно-опасные рифы.

— Ты забываешься, юродивая девчонка! — рявкнул он, разворачиваясь к супруге всем своим царственным, закованным в золото телом, багряный плащ хлестнул по ногам. — Я король, а ты — всего лишь кликуша, что стоит возле трона! Ты всерьез решила, что твои бритоголовые старцы будут судить меня?

Его генетически измененные слуги заворчали. Едва ли они были достаточно умны, чтобы понять суть разговора, скорее просто реагировали на злость в голосе своего повелителя или на выброс определенных гормонов. Монахи королевы-мачехи тоже заметно напряглись. Среди них не было чудовищ вроде тех, что состояли в королевской свите, не было и термических ружей, но тяжелые картечницы в руках воинов Церкви и зловещие шестоперы не походили на религиозную атрибутику.

Гензель осторожно подтянул Гретель поближе к себе. Он уже приметил уцелевшую стойку с аппаратурой, за которой можно было при необходимости спрятаться. В том, что эта необходимость возникнет в самом скором времени, он уже не сомневался.

Варево в котле приближалось к точке кипения. Реакция вот-вот могла стать неконтролируемой. И когда эта реакция полыхнет, он не хотел оказаться в ее центре.

Эти двое стоили друг друга. Помешанный на мнимом благородстве тиран — и ослепленная собственной верой фанатичка. Никто из них по-настоящему не знал Бланко, и никто не хотел знать, чего она хочет. Никто не видел в ней человека. Для одного она была лишь вечным напоминанием о собственном ничтожестве, для другой — стерильной реликвией. А ведь она была человеком — больше человеком, чем кто бы то ни было из них. Наверно, эту иронию оценит даже Гретель…

— Я — король! — раздельно и четко сказал Тревиранус, пальцы в золоченых латных перчатках сжимались и разжимались. — А ты — всего лишь потаскуха, которую я удостоил милости возвысить! Значит, вздумала тягаться со мной? Обвинить в смерти девчонки и отстранить от власти? Что ж, я забью эти слова обратно в твою пасть, дорогая супруга. Ни один святоша не имеет права мне угрожать! Огонь!

Бой вспыхнул внезапно и яростно, как вспыхивает сухая соломенная скирда, на которую скакнул шальной огненный язычок. В первое мгновение кажется, что это лишь безобидная струйка дыма. В следующее — пламя уже ревет и гудит, как огромная оранжевая змея, свивающаяся кольцами, и рассыпает вокруг себя тысячи ослепительных искр.

Монахи и свита короля бросились друг на друга.

Когда-то Гензелю представлялось, что битвы схожи с шахматными партиями. Под управлением двух военачальников фигуры совершают изящные маневры по доске, отсекая друг друга, выполняя эффектные и непредсказуемые выпады, переходят из обороны в контратаку, блокируют, переходят на другой фланг, вновь атакуют… Он полагал, что всякая битва имеет в своей основе тактическое искусство, которое само по себе является сложнейшей из наук.

Но битва, которая мгновенно вспыхнула в разгромленном лазарете, не имела ничего общего с подобным искусством. Это было столкновение молота и наковальни, или двух крушащих кости кулаков, чьи хозяева затеяли в трактире свирепый и бессмысленный бой. Здесь не было ни искусства, ни расчета, лишь вышибающая дух ярость, лишь две слепые силы, врезавшиеся одна в другую. И всякая песчинка, оказавшаяся между этими силами, обречена была исчезнуть.

Воздух наполнился лязгом стали, рычанием, хлесткими щелчками ружей и треском распарываемой кожи. Не успел прогреметь первый выстрел, как Гензель рухнул за приборную стойку, потянув за собой и Гретель. Упал неудачно — под колено угодил обломок перекрытия, — но проворно перекатился и замер, сжимая в руках никчемный мушкет. Иллюзиями он себя не тешил. В схватке двух огромных и злых животных всякой мелочи лучше не лезть им под ноги. Растопчут.

Возможно, в пылу сражения стороны настолько увлекутся резней, что им с Гретель удастся выскользнуть из лазарета? Маловероятно, прикинул он, выглянув в щель. Слишком уж много между ними и выходом человеческих — или нечеловеческих — фигур. Слишком много пламени и оружейных вспышек. Могут снести голову, даже не заметив.

— Не высовывайся! — крикнул он Гретель.

Услышать крик сквозь грохот боя было непросто, но Гретель кивнула ему в ответ. Как и прежде, в подобной ситуации она покорно предоставляла ему право принимать решения.

Чтобы следить за ходом боя, Гензель немного передвинулся, скользя вдоль стойки с аппаратурой. Раскуроченные корпуса, чьи электронные потроха свисали наружу, уже никогда больше не станут служить человеку, и Гензель испытал приступ мимолетного сочувствия.

Придвинувшись к подходящей щели, Гензель наконец смог разглядеть, что творится вокруг них. Он не видел всего боя через узкие отверстия, видел лишь его отрывочные фрагменты, происходящие по разные стороны, но из этих фрагментов, как из разрозненных кадров кинопленки, складывалась общая картина, пугающая и захватывающая одновременно, как полотнище, нарисованное не красками, но огнем и кровью.

Один из генно-измененных гвардейцев короля замахивается на монаха булавой, его младенческое лицо похоже на оскал беса, столько в нем неконтролируемой ярости. Монах оказывается неожиданно ловок — подставляет под удар свой палаш и одним ударом снизу вверх отсекает нападающему руку. Та шлепается на пол, как обломленная ветвь, из раны торчат переплетения совершенно нечеловеческой костной структуры. Но гигант, кажется, даже не замечает потери. Отшвырнув булаву, он оставшейся рукой хватает монаха за голову — и стискивает ее в кулаке. Сквозь рев битвы слышен треск медленно сдвигающихся костей. Наконец голова монаха лопается, тело обмякает.

Вкраплений металла в нем слишком много, чтобы дать телу умереть мгновенно, — механические конечности продолжают бессмысленно дергаться, как у куклы с неоконченным заводом. Гигант ревет от радости и, стряхивая с ладони скользкие комья чужого мозга, устремляется в атаку. Он