Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

Я подошел к окну, глядя на огни ночного Берлина. Немецкий отказ был неприятен, но ожидаем. Они были только в начале колониальной экспансии, получили Циндао и еще его не «переварили». Что ж, если они хотят ждать — пусть ждут. Главное, чтобы не мешали. Нас устроит и дружественный нейтралитет.

— Ну что ж, граф, — произнес я, не оборачиваясь. — Если они не хотят идти с нами как союзники, они придут к нам позже как просители. Оставляем тут Второва и Полякова для переговоров, едем дальше.

— Во Францию? Или в Вену?

Тут тоже была свои дипломатические нюансы — кого предпочесть первыми? Пожалуй, пошлем сигнал Вене, они для нас на втором месте. Точнее на третьем, если считать Берлин.

* * *

Приезд в Париж оказался совершенно иным, чем наш визит в Германию. Если немцы встретили нас порядком, то Франция оказалось горящим костром, в который плеснули бензину.

Как только поезд, с лязгом и скрежетом, замедлил ход на перроне Северного вокзала, я понял — нас ждет беда. Или триумф. Среднего не дано. Толпа, заполнившая станцию, была не просто большой, она была живой, дышащей и пульсирующей массой. Сдерживающие кордоны полиции прогнулись, не выдержали….

— Господи помилуй, — прошептал Кованько, глядя на море шляп и кепок, рванувших к поезду.

Прежде чем мы успели сообразить, что делать, нас просто вынесло из вагонов. Оцепление прорвали в секунду. Рабочие в грязных балахонах, щеголеватые господа в цилиндрах и даже дамы в кружевах — все слилось в едином порыве. Меня подхватили чьи-то сильные руки, и я почувствовал, как отрываюсь от земли.

— Виват! Виват Адер! Виват героям! — ревело над ухом.

Адера, Кованько — всех нас вознесли над толпой. И скандируя Марсельезу, понесли на вокзальную площадь и дальше. Воздух был наэлектризован так, что покалывало кончики пальцев. Мы плыли по Елисейским полям, окруженные безумием обожания. Цветы летели с балконов, дамы бросали перчатки, мужчины вскидывали вверх трости. Казалось, весь Париж высыпал на улицы, чтобы приветствовать безумцев, решивших бросить вызов небесам.

Толпа, ширившаяся с каждым кварталом, пришла к Елисейскому дворцу. Рев был такой, что дрожали стекла в окнах.

Охрана дворца, явно не ожидавшая такого поворота событий, попятилась. Ворота распахнулись, и нас, уже изрядно потрепанных, но все еще возвышающихся над людским морем, внесли на площадь перед входом.

— Речь! Речь! — гремело со всех сторон.

На балкон вышел человек. Высокий, представительный, с седой бородой и усами, которые придавали ему вид важного, но благодушного льва. Это был Эмиль Лубе, президент Франции. На нем был строгий черный сюртук, а в петлице — алая ленточка ордена Почетного легиона. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас бегали по площади, выражая крайнюю степень изумления и легкой растерянности. Он явно не был готов к тому, что его резиденция превратится в эпицентр стихийного народного ликования.

Нас опустили на землю прямо у ступеней. Президент, видя, что ситуация выходит из-под контроля, спустился к нам. Сопровождаемый переводчиком, он подошел почти вплотную.

— Господа, — произнес он, чуть запинаясь, его голос тонул в гуле толпы. — Франция восхищена вашим мужеством. Вы доказали, что человек может покорить воздух.

Переводчик быстро лопотал фразы на русский, но в них уже не было особой нужды — лица говорили сами за себя. Лубе, словно решив одним махом успокоить страсти и присвоить себе часть нашего триумфа, вдруг властно жестом подозвал помощника.

— Я объявляю вас, господа, кавалерами ордена Почетного легиона! — воскликнул он, и, прежде чем мы успели поклониться, помощник уже приколол к нашим сюртукам тяжелые, сияющие на солнце знаки отличия.

Лубе вернулся на балкон, поднял руки, требуя тишины. Ему подали рупор, наступило относительное затишье.

— Граждане! — проревел он, и усиленный голос, долетел до самых дальних рядов. — Я только что наградил этих храбрецов! Они — гордость нашего века!

Народ ответил таким воплем, что у меня заложило уши. Нужно было заканчивать это шоу, пока нас не раздавили в пылких объятиях. Я сделал знак Адеру, рупор уже передали ему. И это было ошибкой. Ибо французский инженер говорил долго, то и дело толпа парижан отвечала ему ревом и криками. Адер рассказал историю Авиона, мой вклад в первый полет, про Кованько и авиаотряд. Упомянул даже Жуковского и его работы, которые приблизили нас к небу.

— Завтра! — крикнул он, обращаясь к толпе. — Завтра на Марсовом поле мы покажем, на что способен наш аппарат!

Толпа взревела, но, наконец, начала осознавать: чудо будет завтра. Не сегодня. Люди стали постепенно расходиться, унося в себе искру этого дня.

Президент Лубе, увидев, что давление толпы схлынуло, облегченно выдохнул. Он достал надушенный платок и тщательно вытер влажный лоб. Взгляд его, все еще немного ошарашенный, снова упал на нас.

— Это было… утомительно, господа, — произнес он, уже тише. — Прошу вас, пройдемте внутрь. Нам нужно обсудить кое-какие детали.

Он жестом пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись к дверям дворца, оставляя позади уходящую толпу, все еще скандирующую наши имена.

Долго нас Лубе не задержал. Еще раз поздравил с орденами, мы обговорили демонстрационный полет и фуршет после него. Адер отправился руководить разгрузкой Авионов, а потом домой к семье. Муравьев умчался в посольство, составлять телеграммы Витте и царю о нашем триумфе. А мы, с Кованько и техниками, усталые, но довольные поехали в особняк на площади Вандом. Тот самый, где начал свои спиритические сеансы Менелик. Его повторно удалось снять для нашей делегации — нам всем надо было прийти в себя после такой встречи, отдохнуть.

А уже ночью особняк подожгли.

Глава 5

Я проснулся от запаха гари. Резкий, едкий, мгновенно ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Из под двери валил дым. Вездесущий, удушающий, он уже проникал сквозь щели под дверью, обволакивая комнату, делая воздух плотным и вязким.

Мозг, до этого затуманенный после тяжелого дня и выпитого шампанского, мгновенно прояснился. Пожар! Я, словно пружина, вскочил с кровати, чувствуя, как внутри меня все холодеет. Кованько! Техники!

Попытался выскочить в общий коридор второго этажа, куда вели спальни. Бесполезно. Он уже горел. Легкие тут же сковало спазмом, я закашлялся. Намочить полотенце водой и обмотать вокруг лица?

Я быстро, едва дыша, подскочил к окну. Оно было высоко, до земли метров восемь, но под ним, виднелся широкий выступ декоративного карниза. Риск был огромен,