Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
* * *
Мы проехали мимо Королевского замка, углубились в лабиринты Старого Мяста, пока не вышли на просторную Саксонскую площадь. В центре ее возвышался громадный православный собор Александра Невского. Это было величественное здание, купола которого буквально горели в лучах заходящего солнца. Но чуть в стороне, под сенью деревьев, стоял другой памятник — обелиск в форме тяжеловесной гранитной призмы.
Князь Имеретинский снова оживился, произнес:
— Посмотрите сюда граф. Эта надпись гласит: «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху».
Я вчитался в буквы на граните. Действительно…
— И какие же это поляки так отличились?
Имеретинский тяжело вздохнул.
— В 30-м году в Польше случилось очередное восстание. Как вы понимаете, призрак «Польши в границах семьдесят второго года» застил многим глаза…
— Да и сейчас застит. Простите, князь, я вас прервал, продолжайте!
— Так вот, у поляков тогда был и свой Сейм, Сенат, конституция с широкими правами. Градоначалие почти целиком состояло из местных. Но нет, восстали. И тут же потребовали от офицеров армии встать на их сторону. А это, как вы понимаете, нарушение присяги. Шесть генералов отказалось.
— Поляков?
— Да. Бесчестие хуже смерти. Их всех убили. Его Величество Николай I приказал возвести в честь них памятник.
Мы подошли ближе к собору — это была жемчужина архитектуры, символ русского присутствия, но в словах губернатора вдруг прорезалась странная нотка.
— А знаете ли вы, что говорят в народе? — он понизил голос. — Рассказывают, будто старец Иоанн Кронштадтский предрек этому храму горькую судьбу. Говорил он, что постройка сего собора принесет несчастье обоим народам. Коли храм будет разрушен, то такая же беда постигнет и Польшу с Россией.
— Разрушен? Эдакая красотища? Да кто же поднимет руку на такой храм?
Впрочем, Варшаву после восстания в еврейском гетто немцы почти полностью сотрут с лица земли.
— Это известно только Господу — князь перекрестился, я тоже.
Во время экскурсии Имеретинский, словно невзначай, заговорил о главном.
— Николай Александрович, город бурлит слухами о ваших аппаратах. Было бы великим жестом, если бы вы согласились провести демонстрационный полет здесь, в Варшаве. Это бы успокоило некоторые умы и показало силу нового правительства. Мы могли бы организовать это на Мокотовском поле, там достаточно места для разбега ваших «птиц».
Я задумался. Мокотовское поле — неплохой вариант. Полет в Варшаве — это политический манифест перед Берлином.
— Я согласен, Александр Константинович, — ответил я. — Скажу Кованько готовить машины. Но признайтесь: каковы настроения в городе на самом деле? Вы упомянули о некоторых умах'.
Губернатор пожал плечами, на его лице отразилась тень усталости.
— Ситуация сложная, скрывать не стану. В польском обществе по-прежнему сильны националистические и сепаратистские настроения. История с Финляндией и роспуском их сейма многих, конечно, отрезвила — они увидели, что Петербург более не намерен терпеть автономии, переходящие в открытую враждебность. Однако в новый Сенат, выборы в который вы инициировали, попытаются прорваться такие фигуры, которых там лучше бы не было. Радикалы, мечтатели о границах восемнадцатого века, те, кто спит и видит разрыв с империей.
Я посмотрел на князя, затем на толпу варшавян, гуляющих по площади. Они выглядели мирно, но я знал, как быстро такая толпа превращается в неуправляемую стихию.
— У вас есть все возможности их отсечь еще до начала выборов. Не мне вас учить, Александр Константинович. Используйте все возможные методы!
— Хорошо, граф, — мягко произнес он. — Я приложу максимум усилий!
Я кивнул, глядя на закат над куполами собора. Завтра нам предстояло показать Варшаве небо, а затем — путь лежал дальше, в Берлин, к кайзеру Вильгельму. И вот эта встреча не будет легкой прогулкой.
Глава 4
Варшавский триумф остался позади, оставив в памяти лишь рев толпы на Мокотовском поле и белое пятно собора Александра Невского на горизонте. Однако путь до Берлина оказался куда более тяжким испытанием, чем я предполагал. Виной тому был князь Имеретинский. Вечером после полета он закатил такой банкет, что даже привычные ко всему мои спутники дрогнули. Светлейший князь, будучи человеком старой закалки, считал, что дружба народов скрепляется исключительно хрусталем и бесконечными тостами «за процветание». Пили все. Водку, шампанские, моравские вина…
И утро в спецпоезде было хмурым. Голова гудела, словно внутри поселился тот самый ромбический броненосец Чихачева и методично бил всеми своими калибрами сразу. Муравьев заперся в своем купе, прикладывая к вискам холодный компресс, техники авиаотряда во главе с Кованько тихо поправлялись пивом в вагоне-ресторане. Адер спал беспробудным сном. Лучше всех, как ни странно, держались Поляков и Второв. Глядя на их бодрые, чисто выбритые лица, я в очередной раз убедился: старый русский капитал прошел такую школу выживания на купеческих пирушках, что никакое варшавское гостеприимство его не возьмет. Не зря русским гильдейским купцам даже полагался отпуск для запоя. Назывался он по «болезни души». Разрешалась «малая болезнь» — длительностью две недели. И «большая» — сроком в месяц. Мощь!
Германия встретила нас привычным порядком и пунктуальностью. Явно была дана команда с самого верха: «встречать по высшему разряду». В каждом городке, мимо которого мы проносились, на перронах стояли аккуратные группы бюргеров с флажками. В крупных узловых пунктах гремели оркестры, слышались четкие выкрики «Хох!», а местное начальство в остроконечных пикельхельмах вытягивалось во фрунт при виде нашего состава с нарисованными самолетами.
Берлин же впечатлил масштабом. На вокзале Фридрихштрассе яблоку негде было упасть, но при этом никакой давки. Прусские гвардейцы стояли каменными изваяниями, сдерживая толпу любопытных. Когда я спустился на перрон, оркестр грянул «Боже царя храни». И все по нотам, без фальши. Потом заиграл какие-то немецкие марши. Из группы встречающих отделился подтянутый офицер в штатском пальто, чья военная выправка выдавала его за версту. Ба… Знакомые все лица.
Это был мой старый знакомый, капитан Генрих фон Клауц, начальник тайной полиции Пруссии. Мы не виделись уже почти год, но общение наше всегда носило характер взаимного профессионального уважения. Уж очень бодро и с задоринкой он меня вербовал… А теперь смотрел снизу вверх.
— Рад видеть тебя, Генрих, — я пожал его сухую, крепкую руку. — Вижу, за порядком ты следишь всё так же ревностно. Все по высшему разряду, разве что красной дорожки не хватает…
— Так и ты,
