Победитель, или В плену любви - Элизабет Чедвик
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Кто-то ущипнул ее за ягодицы и проржал оскорбление, замаскированное под комплимент. Она развернулась и увидела солдата, усмехавшегося нагло вслед ей, держа руку возле нижней застежки его доспехов. Острый запах лошадей и немытых тел был настолько густой, что она закрыла лицо концом своего плата. Предстать перед недовольной Элайн казалось не такой ужасной перспективой, и она поспешила под защиту зала.
Он также был забит людьми, но более высокого ранга, чем снаружи. Их одежды были из красивых тканей, более богатых расцветок, а снаряжение — лучшего качества. Некоторые из них выглядели смутно знакомыми — по жизни, которую она оставила позади. Пока она пробиралась к лестнице башни, она, узнала Люпескара и Ольгейса, наемников из войска Иоанна Плантагенета, графа Мортейна.
В тот момент, когда Манди вступила в покои, она была атакована Элайн, которая потянула в переднюю. Здесь суетились девицы с охапками полотна, подушек, новых свечей и стенных занавесок. Два здоровенных человека с оружием тащили огромный дорожный сундук к стене. Три тощих охотничьих собаки носились по комнате, исследуя все и всех. Одна из них засопела, покрутилась в углу около двери, затем задрала ногу на портьеру. Манди вытаращила глаза. Элайн ненавидела собак. Она допускала их в зал только ради Амона, и до сегодняшнего дня ни одной собаке никогда не позволялось и на милю приближаться к ее личным покоям.
— Господи, я думала, что ты ушла на весь день! — схватилась Элайн. — Подойди и помоги мне теперь. — Она указала на няню, играющую в ладушки с маленьким ребенком. — Оставь Флориана с Жилем. Элоиза будет присматривать за ним.
— Что надо делать? — Манди усадила своего сына на полу около маленького сына Элайн и повернулась как раз для того, чтобы получить тунику самого великолепного расшитого шелка, на который когда-либо бросала взгляд. Цвета темной сливы, красивая, солнечная и скользкая, с матовыми фигурами павлинов, вытканными по ней. Все края были щедро украшены золотым шнуром, и вся ткань усыпана крошечными золотыми бусинками.
— Почините это — и так, чтобы ничего не было заметно, если хотите удостоиться королевской милости. Здесь порвалось на рукаве внизу, когда он снимал ее через голову.
Подозревая, что «он» — это граф Мортейн, она последовала за Элайн в главную комнату и обнаружила его сидящим в огромной кадке — ванной из бочки. Пар поднимался над поверхностью тонкими струйками, и принц с закрытыми глазами наслаждался горячей водой с травами, плескавшейся вокруг его шеи.
Манди видела графа Мортейна однажды или дважды, в давние времена ее турнирных скитаний, достаточно, чтобы составить общее впечатление от темноволосого человека, невысокого по сравнению с рыцарями вроде Харви или Люпескара, но коренастого и энергичного. Человек в кадке походил на того, из воспоминаний, и одновременно удивил ее. Никто никогда не говорил о Мортейне как о красавце. Все такие почести были отданы его блестящему брату — Ричарду Львиное Сердце, и все же черты Иоанна были очень привлекательны. Его лицо не было похоже на лицо Ричарда, и кости не были так близко к поверхности кожи. Скулы высоки, нос короткий и привлекательно прямой, и рот чувственно изгибался в состоянии покоя.
— Не стой как истукан, — резко подтолкнула ее Элайн. — Бери иголку.
Манди принесла свою корзинку со швейными принадлежностями и удалилась в угол комнаты. Она выбрала свою самую прекрасную серебряную иглу и нашла длинную шелковую нить точно такого же оттенка, как порванная туника. Затем, с предельной осторожностью и деликатностью, она приступила к починке. Время от времени она отрывала глаза от шитья, чтобы поднять голову и взглянуть на него. Его веки все еще были закрыты, и он казался забывшим о суматохе, окружающей его. Она подумала, что он наверняка привык к постоянному потоку слуг и просителей и научился не замечать их.
Она почти закончила свою работу и была очень довольна результатом, потому что шов стал почти незаметен, когда примчалась одна из собак Иоанна, чтобы обнюхать ее, и уткнула свой холодный мокрый нос в ее колени. Манди была захвачена врасплох, игла соскользнула, глубоко уколов указательный палец. У нее вырвался крик боли. Собака присела на лапах и зарычала на нее, оскалясь, и показала угрожающе острые белые зубы.
— Нерон, сюда!
Собака немедленно отозвалась на властный окрик из бадьи и, повиливая хвостом и скуля, побежала к графу.
Он сидел теперь, полностью пробужденный.
— Лежать, — скомандовал он, направляя указательный палец. Собака присела на все четыре лапы и следила за ним беспокоящимися глазами, ее лохматый хвост хлестал по полу.
— Проклятый полукровка, — сказал Иоанн, но с оттенком ленивой привязанности в тоне. — Надо было велеть хранителю псарни утопить тебя при рождении. — И поглядел через комнату на Манди.
Она вытащила иглу из пальца и высасывала выступавшую яркую бусинку крови, со своими собственными мыслями, в основном повторяющими слова принца Иоанна, но содержащими значительно большее количество яда.
— Вы поранились? — спросил он.
Манди помотала головой.
— О, пустяки. Единственное беспокойство — чтобы не испачкать кровью ваше прекрасное платье, милорд.
— Хорошо, это очень трогательно, если таково действительно ваше единственное беспокойство, — сказал он ласковым голосом.
Манди покраснела:
— Было бы жаль повредить такую прекрасную тунику, тем более что я потрудилась, чтобы починить ее, — сказала она.
Иоанн был удивлен.
— Значит, меня вы не опасаетесь?
Манди подняла голову и посмотрела на него. Его глаза, теперь, когда они были открыты, напомнили — с острой болью — глаза Александра. Такие же густые ресницы, то же самое томительное выражение, хотя для Иоанна, казалось, было легче подавить его, чем сохранить.
— Нет, милорд, я не боюсь вас, — ответила она.
Это была правда. Иоанн имел ужасную репутацию. Она слышала, как он захватил город Эвре обманом и приказал казнить весь французский гарнизон. Головы солдат были выставлены на копьях и шестах, укрепленных на городских валах. Много раз она слышала, как люди говорили, что требуется очень длинная ложка, чтобы без потерь пообедать из одного котелка с графом Мортейном. Но это были мужчины.
Женщинам нечего было бояться Иоанна, кроме опасности его разрушительного обаяния.
— Тогда моя слава угасает. Я думал, что все матери пугали своих непослушных детей рассказами о том, что я сделаю с ними.
— Моя мать никогда не пугала меня.
— Потому что вы никогда не были непослушной? — Одна бровь изогнулась, и чувственные губы разошлись в непреодолимой улыбке, ребяческой и зрелой одновременно.