Вся Агата Кристи в трех томах. Том 1. Весь Эркюль Пуаро - Агата Кристи
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Еще раз прошу вас помнить о том, что никто ни о чем не должен знать. Я понимаю, что факты слишком тривиальны и незначительны, но они окончательно доконают меня и подорвут без того расшатанные нервы („нервы“ подчеркнуто трижды). Но как ни вредно мне волноваться, я не могу не думать об этом, убеждаясь все больше в правильности своих подозрений и уверенности, что не ошиблась. Здесь мне даже мечтать не приходится о том, чтобы с кем-то (подчеркнуто) поделиться своими сомнениями (подчеркнуто). С нетерпением жду вашего ответа. Остаюсь искренне ваша,
Эмили Аранделл».
Я еще раз пробежал глазами исписанные листки и сложил письмо.
— Но о чем все это, Пуаро?
— Понятия не имею, — пожал плечами мой друг.
Я нетерпеливо забарабанил пальцами по письму.
— Кто она? Почему эта миссис… или мисс Аранделл…
— По-моему, мисс. Типичное письмо старой девы.
— Пожалуй, — согласился я. — К тому же пребывающей в маразме. Почему она не может толком объяснить, что ей надо?
Пуаро вздохнул.
— Ее умственный процесс лишен, как говорится, всякой логики и дедукции. Ни логики, ни дедукции[816], Гастингс…
— Святая истина, — поспешно согласился я. — Полное отсутствие серых клеточек.
— Тут вы не правы, друг мой.
— Нет, прав. Какой смысл писать подобное письмо?
— Смысла мало, это верно, — признал Пуаро.
— Полная абракадабра! Скорее всего, что-то случилось с ее толстой собачкой: мопсом, которого душит астма, или брехливым пекинесом, — предположил я, а затем, с любопытством посмотрев на своего друга, заметил: — И тем не менее вы дважды прочли это письмо. Не понимаю вас, Пуаро.
Пуаро улыбнулся.
— Вы, Гастингс, конечно, сразу отправили бы его в мусорную корзину?
— Скорее всего, да. — Я еще раз хмуро посмотрел на письмо. — Может быть, я чего-то недопонимаю, но, по-моему, в нем нет ничего интересного.
— Вы глубоко заблуждаетесь. Меня сразу поразила в нем одна важная деталь.
— Подождите! Не надо говорить! Я попробую сам догадаться! — по-мальчишески вскричал я. И еще раз внимательно просмотрел письмо. Наконец безнадежно покачал головой: — Нет, не знаю. Старуха явно чем-то напугана, но чего не бывает со стариками! Возможно, ее напугал какой-нибудь пустяк, а может, что-то достаточно серьезное. Однако не вижу здесь никакой зацепки, за которую следовало бы ухватиться. Разве что ваше чутье…
Пуаро взмахом руки прервал меня.
— Чутье! Не произносите при мне этого слова! Терпеть его не могу! «Чутье подсказывает!» Это вы хотите сказать? Jamais de la vie. Я рассуждаю. Включаю в работу свои серые клеточки. В письме есть одна важная деталь, которую вы совершенно упустили, Гастингс.
— Ладно, — устало согласился я. — Сдаюсь.
— Сдаетесь? Куда?
— Да это такое выражение. То есть я признаю себя побежденным и согласен, что полный дурак.
— Не дурак, Гастингс, а невнимательный человек.
— Так что же вы нашли в нем интересного? По-моему, в этой истории с собакой интереснее всего то, что в ней нет ничего интересного.
— Интерес представляет дата, — спокойно изрек Пуаро, не обращая внимания на мой сарказм.
— Дата?
Я взял письмо. В верхнем углу стояла дата: «17 апреля».
— М-да… — задумчиво промычал я. — Странно. Семнадцатое апреля.
— А сегодня двадцать восьмое июня. C'est curieux, n'est ce pas? Прошло два месяца.
— Возможно, обыкновенная случайность, — усомнился я. — Вместо «июня» она написала «апреля».
— Как бы там ни было, довольно странно, что письмо пришло с опозданием на десять дней. Да и ваши сомнения не имеют под собой никакой почвы. Достаточно посмотреть на цвет чернил. Разве видно, что письмо написано десять или одиннадцать дней назад? Несомненно, семнадцатое апреля — его настоящая дата. Но почему письмо не отправили вовремя?
Я пожал плечами. Ответ напрашивался сам собой.
— Скорее всего, старушка передумала.
— Тогда почему она не разорвала письмо? Почему хранила его два месяца и отправила только теперь?
Признаюсь, я совсем стушевался и не мог сказать ничего вразумительного. Только уныло покачал головой.
— Вот видите, факт неопровержимый. И весьма примечательный.
Он подошел к письменному столу и взялся за перо.
— Вы намерены ответить? — спросил я.
— Qui, mon ami.
В комнате воцарилась тишина, только поскрипывало перо в руке Пуаро. Было жаркое, душное утро. Сквозь окно проникал запах пыли и гари.
Когда письмо было написано, Пуаро, не выпуская его из рук, поднялся из-за стола и открыл ящик. Из ящика он извлек квадратную коробочку, а из коробочки — марку. Смочил крохотной губкой и хотел было приклеить ее на конверт, но вдруг выпрямился и, держа марку на весу, решительно замотал головой.
— Non![817] Я совершаю ошибку. — Он разорвал письмо пополам и выбросил клочки в мусорную корзинку. — Надо действовать иначе. Мы поедем туда, друг мой.
— Вы хотите сказать, что мы едем в Маркет-Бейсинг?
— Вот именно. А почему бы и нет? В Лондоне сегодня невыносимо душно. Не лучше ли нам подышать деревенским воздухом?
— Как вам угодно, — согласился я и, поскольку совсем недавно я приобрел подержанный «Остин», предложил: — Мы поедем на машине!
— Конечно! Этот день просто создан для езды на машине! Даже шарфа не нужно. Достаточно надеть легкое пальто, шелковое кашне…
— Уж не собираетесь ли вы на Северный полюс, старина? — запротестовал я.
— Никогда не следует забывать об опасности подхватить простуду, — назидательно заметил Пуаро, осторожно кладя все еще влажную марку на промокательную бумагу — чтобы высохла.
— В такую жару, как сегодня?
Невзирая на мои протесты, Пуаро облачился в желтовато-коричневое пальто, укутал шею белым шелковым кашне, после чего мы покинули комнату.
Глава 6
Поездка в «Литлгрин-хаус»
Не знаю, как чувствовал себя Пуаро в своем пальто и шелковом кашне, но я просто изнывал от жары, пока мы ехали по Лондону. В знойный летний день, когда на улицах сплошные заторы, даже в машине с откинутым верхом о прохладе мечтать не приходится.
Но едва мы оставили Лондон позади и помчались по Грейт-Уэст-роуд, настроение у меня поднялось.
Вся поездка заняла примерно полтора часа. Приблизительно около двенадцати мы въехали в маленький городок Маркет-Бейсинг. Стоявший некогда на главной дороге, он теперь благодаря объезду очутился милях[818] в трех к северу от шоссе и поэтому сохранил старомодное достоинство и покой. Единственная широкая улица и площадь, где раньше был рынок, казалось, утверждали: «Мы тоже когда-то играли немаловажную роль и для людей разумных и воспитанных таковыми и остались. Пусть современные машины мчатся по новой дороге, зато мы появились еще в ту
