В одном немецком городке. Меморандум Квиллера - Джон Ле Kаppe

к старому в отношении таких, как Лео, и поэтому им с Обри приходится, хочешь не хочешь, избегать его общества. «Он бессознательный раздражитель, моя дорогая; надеюсь, вам ясно, что я хочу сказать». Я была безумно заинтригована. Побежала в гостиную и написала ему длинное письмо абсолютно ни о чем.

Она снова попробовала запустить мотор, но он даже не чихнул. Она плотнее закуталась в плащ.

– О господи! – прошептала она.– Лео, приди. Можно ли так испытывать дружбу!

В черном «оппеле» на секунду вспыхнул слабый огонек и тут же погас, словно кто-то кому-то давал сигнал. Тернер не промолвил ни слова, только кончики его крепких пальцев легонько коснулись гаечного ключа, лежавшего в кармане.

– Письмо девчонки-школьницы. Спасибо, что вы были так внимательны ко мне. Не сердитесь, что я отняла у вас целый вечер, пожалуйста, не забудьте насчет фена. Далее следовала миленькая, от начала до конца выдуманная история о том, как я отправилась за покупками в «Испанский сад» и там какая-то старая дама уронила монетку в две марки в ящик с апельсинами, и никто не мог отыскать эту монетку, а старушка сказала, что это – все равно как если бы она заплатила эти деньги за фрукты. Я сама отвезла письмо в посольство, и он позвонил мне на другой же день. Есть две модели, сказал он: та, что подороже, переключается на разное напряжение, и ею можно пользоваться без адаптера.

– Без трансформатора.

– «А как насчет цвета?» Я молчала и слушала. Он сказал, что ему очень трудно выбрать без меня – брать ли с переключателем и какого цвета. Нельзя ли нам встретиться и обсудить все сообща? Разговор происходил в четверг, и мы встретились здесь. Он сказал, что приходит сюда каждый четверг – подышать свежим воздухом, поглядеть на ребятишек. Я не поверила ему, но почувствовала себя очень счастливой.

– И это все, что он сказал насчет того, зачем приходит сюда?

– Как-то раз он еще сказал, что они перед ним в долгу – за время, которое он затратил.

– Кто в долгу?

– Посольство. Что-то там такое Роули отнял у него и передал кому-то другому. Какую-то работу. И теперь вместо этого он приходит сюда.– Она покачала головой с неподдельным восхищением.– Он упрям как мул,– сказала она.– «Они в долгу передо мной,– твердил он,– я беру то, что мне положено. Только так и можно жить»,

– Мне кажется, вы говорили, что он не охотник до отвлеченных рассуждений.

– Он не любил вдаваться в высокие материи. Тернер промолчал.

– Мы немного погуляли, поглядели на реку; на обрат ном пути мы шли, взявшись за руки. А когда уже собрались уезжать, он вдруг сказал: «Я же забыл показать вам фен!» А я ответила: «Какая жалость! Значит, нам придется встретиться здесь еще раз в следующий четверг, не так ли?» Он был безумно шокирован.– Она заговорила, передразнивая его: в голосе звучала и насмешка, и что-то теплое, интимное – казалось, что она не столько старается изобразить это для Тернера, сколько вспоминает все для себя самой.– «Но моя дорогая, миссис Брэдфилд…» А я сказала: «Если вы придете в следующий четверг, я позволю вам называть меня Хейзел». Я шлюха,– сказала она.– Вот что вы сейчас подумали.

– А потом что было?

– Каждый четверг. Здесь. Он оставлял свою машину у подножия холма, а я ставила свою на дороге. Мы были любовниками, но никогда не лежали в постели. Старались быть благоразумными. Иногда он говорил, иногда молчал. И часто показывал на свой дом на том берегу реки – так, точно хотел продать его мне. Мы бродили по тропинкам с холма на холм, чтобы получше рассмотреть его со всех сторон. Я стала поддразнивать Лео однажды: «Ты как сатана. Показываешь мне свое царство». Ему это не понравилось. Он никогда ничего не забывает, понимаете? Это оттого, что ему пришлось пережить. Он не любил, когда я говорила о зле, о страданиях… Он познал все это слишком глубоко.

– А что было потом?

Голова ее поникла, улыбка сбежала с губ.

– Потом – постель Роули. Однажды в пятницу. В Лео еще жил мститель, он еще не до конца освободился от этого. Он всегда знал, когда Роули должен был куда-нибудь уехать: узнавал через транспортный отдел, заглядывал в журнал агента по покупке билетов. И говорил мне: на следующей неделе он уезжает в Ганновер… Он уезжает в Бремен.

– А зачем Брэдфилд туда ездил?

– О господи! Посещал наши консульства. Лео зада вал мне тот же самый вопрос – а откуда я могу знать? Роули никогда мне ничего не говорит. Порой мне казалось, что он просто ездит за Карфельдом по всей Германии: он всегда оказывался там, где происходили их сборища.

– И с той поры так оно у вас и шло? Она пожала плечами.

– Да. Потом так и шло. Всякий раз, когда нам это удавалось.

– А Брэдфилд знал?

– О боже! Знал? Не знал? Вы хуже немцев. И да, и нет. Вы хотите, чтобы вам на все наклеили ярлыки? Есть вещи, с которыми этого нельзя делать. Есть вещи, которые как бы не существуют, пока о них не сказано вслух. Никто на свете не понимает этого так, как Роули.

– Черт подери,– пробормотал Тернер.– У вас на все есть ответ.– И тут же вспомнил, что сказал Брэдфилду то же самое три дня назад.

Она пристально смотрела прямо перед собой сквозь мутное ветровое стекло.

– Какова цена людям, всему вообще? Дети, мужья, служебная карьера… Вы потонете – скажут: неизбежная жертва. Вы сумеете выплыть – и вас назовут сукой.

Нет, вы отдайте себя на заклание. А во имя чего?

–Знал он?

Тернер схватил ее за плечо.

– Он знал?!

Слезы заструились по ее лицу. Она смахнула их рукой.

– Роули – дипломат,– проговорила она наконец.– Искусство жить на грани возможного – в этом весь Роули. Уметь ограничивать цель, дисциплинировать ум и чувства. «Не будем горячиться. Не будем называть вещи своими именами. Не будем вдаваться в обсуждение, если не знаем заранее, чего хотим достичь». Он не может… выйти из себя: ему это не дано. У него нет ничего, ради чего стоило бы жить. Кроме меня.

– Но он знает.

– Вероятно, да,– сказала она устало.– Я никогда не спрашивала его. Да, он знает.

– Потому что это вы заставили его возобновить договор, вы? В декабре прошлого года. Вы добились этого от него.

– Да. Это было ужасно. Совершенно ужасно. Но ведь нельзя же было этого не сделать,–