Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А Ромаха вышел на крыльцо, вдохнул – и внутри словно забулькало, но вопреки всему, что говорено было этим вечером, решил: будет все по его желанию.
Нет теперь Петра.
Был – и остался где-то на калмыцком озере. Там ему и место.
А он, Ромаха, будет заботиться о синеглазой Сусанке, детях и станет тем, кем отродясь не был.
* * *
Афоня помог: Волешке дали избенку на другой стороне Казачьей слободы и обещали два рубля на обзаведение хозяйством. Евсевия обрадовалась и тут же вместе с крохотной дочкой въехала в новый дом. Однако ж оказался он холодным – ветер выдувал тепло от протопленной печи. Дочка заполыхала жаром – простыла.
Так помыкались они да вернулись к Сусанне. Что и говорить, после всех перенесенных вместе тягот стали одной семьей, делили горести и скудные радости.
– А ежели Волешка не вернется…
Евся терла красные от недосыпа глаза и тут же принималась за работу. Меняла белый мох в зыбке, ставила в печь пироги, мела пол. И ждала.
– Зря боишься. Афоня с Богданом ведь сказывали: там Волешка остался, у озера. Поможет схоронить и… – Сусанна вымолвила запретное слово и тут же замолкла.
– Да что же я глупая такая! Жалуюсь, печалюсь, а было бы над чем. Мой жив. А твой Петр… – И обе, оставив все дела, сидели, обнявшись, как две сестрицы, и кручинились, жалились над бабьей горькой долей.
Сейчас, переделав все, что надобно, уложив ребятишек, они вытягивали тонкую нить, и по избе неслось тихое, колыбельное:
Ай да бабья долюшка,
Что былинка на ветру.
Ай да бабья долюшка,
Я тоскую по Петру.
Никогда его не встретить,
Не прижать к сердечку.
Помогите мне, подруги,
Не упасть с крылечка.
То выводила Сусанна. Голос ее становился гнусавым, глаза почти не разбирали ничего вокруг, а пальцы знай себе крутили нить.
Ай да бабья долюшка,
Тучи грозовой темнее,
Ай да бабья долюшка,
Я тоскую по Лексею…
– Евся, слышь, Белонос неспокойный. Поди посмотри, что там.
Остячка вышла, и Сусанна поняла, что молвила не просьбу – приказ. Опять она с подругой, словно со служанкой. Горделивая кровь Строгановых… Остячка боялась тьмы, полной злых кули, духов, что могли навредить, но не осмелилась спорить.
Во дворе и верно подавали голос псы. Но в лае их не слышалось остервенелой злости, с какой они обычно встречали чужаков. «Кто-то из своих», – подумала Сусанна. И ощутила, как кровь стучит в висках, как бьется сердце, как тяжело дышать.
А вдруг…
Но это глупое, невозможное «вдруг» оборвалось, когда увидала она, кто зашел в избу. Поздоровалась от души, поклонилась, словно родичу. Спросила: «Ты один вернулся?»
Гость растерянно кивнул. А она, неожиданно для себя самой, вылетела на осенний морозец неодетая, расхристанная. Заскочила как полоумная в скотник, прижалась к стене и завыла.
Княтуха, услыхав хозяйку, тревожно замычала и принялась тянуть свою крупную рогатую голову, будто спрашивая: «Что, что стряслось?»
– Да ты спи, спи, – повторяла Сусанна и гладила Княтуху по белой лобастой морде, ощущала, как влажен нос любимицы, какой почти человечьей нежностью блестят ее глаза.
– Жалеешь меня, жалеешь… Ты ж моя умница. – И от Княтухи, что вздыхала рядом, шло тепло и какая-то не звериная благодать.
Сусанна вернулась поздно. Ночь-утешительница вызвездила небо, утихомирила всех, подарила долгожданный покой.
Она услыхала, как в избе возились. Иногда раздавались шепот и Евсин смех.
Тихонько пробралась в бабий кут. Мешать им сегодня не надобно. Волешка наконец-то вернулся с похода. Живой, здоровый – повезло ему. Она скинула верхнюю рубаху и чулки, помолилась Богородице и упала на мягкую, набитую соломой перину.
Снов Сусанна не видела, да зато слышала, как соскучились друг по другу Евся и ее нареченный.
* * *
Утром ей пришлось тяжко.
– Рядом были, вот как сейчас мы! – Волешка с набитым хлебом ртом размахивал руками и говорил, говорил, говорил…
И как они смело бились с Петром Страхолюдом. «Он будто бы и не человек, а отыр!»[111] Потом упал – прямо в озеро, мелкое, да поглотило его с головой. А дальше начиналось совсем невозможное, невыносимое.
– Я ведь сидел в камышах да глядел, думал, вдруг увижу Петра, вдруг вынесет его куда… Не было. Видно, в тину его утащило. А потом сыскивали мы мертвых – нагляделись такого…
Сусанна встрепенулась: не в избе ли сынки и дочка, нельзя им такое слышать, нельзя. Но Евся давно пошла во двор и вывела за собой птенчиков. Лишь Машутка что-то сонно бормотала в колыбели и тихонько кхекала – простуда еще не ушла.
– Ты же моя каганечка, – забормотала Сусанна и взяла на руки девчушку. Словно та – ее тепло, ее глазенки, что избавились от мутности и с любопытством оглядывали избу и всякого человека, – могла защитить от Волешки и его слов.
– На жаре-то раздулись. А их мухи, вороны, волки… Не приведи Господь! Петра-то нашего не нашли. Так и не нашли. Только сапоги его, их отдал нищим. Да вот чего…
Волешка засунул руку за пазуху, принялся стаскивать что-то, да с треском. Чертыхнулся, неловкий, измученный, и наконец протянул:
– Бери, твое.
Сусанна вздохнула, положила в зыбку Евсину дочь. Та хныкнула, словно недовольная этим расставанием – пригрелась на ласковых руках, пусть не материных.
– Чего там? – спросила, а Волешка вместо ответа протянул ей темную от пороха и земли ладонь.
Что-то знакомо сверкнуло, тускло, почти незаметно в полутемной избе. Она взяла, и ее уколол крест. Большой, погнутый, родной.
Господи, за что, почему?.. Вернулись казаки, мужья, сыновья, женихи… Отчего ей от любимого мужа, от Петра Страхолюда, осталось лишь…
Она опутала пальцы свои кожаным шнуром – недавно касался шеи мужа. А вот крест, что защищал его грудь. Сжала ладони, то ли молясь, то ли святотатствуя. Когда же кончится эта мука, когда все это обратится в прошлое, когда забудет она? Когда?..
– Мужнин крест будет тебя защищать.
Волешка прочистил горло и, словно не мог выносить этот разговор, подошел к люльке. И неожиданно заверещал высоким, почти девчачьим голосом:
– Ишь, какая глазастая! Скоро свадьбу с мамкой твоей сыграем, дочкой мне будешь. – И потянулся к Машутке.
Та заорала на всю избу. Сусанне пришлось положить на лавку Петров крест и идти успокаивать дитя. Отчего всегда спокойная Машутка так изошла ревом, было неведомо, но бабы велели Волешке впредь без особой нужды ее не пугать.
Тем же вечером Сусанна выгребла
