Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Приданое пора готовить!

Разве с Сусанной поспоришь?

Из родного дома Евся пришла в одной крапивной рубахе, богатой, расшитой красными да синими нитками с ворота до подола. Сусанна углядела там и ветви березы, и следы соболя, и заячьи уши – чудо, а не рубаха. На косах красовались длинные кисти, плетенные из бисера, да с тем же особенным узорочьем – небесное синее, белое да красное, а на концах бисеринки и монеты, что звенят на каждом шагу.

Боле ничего – остальное сожгли казаки.

Накормив да уложив детишек, обиходив скотину, Сусанна да Евся садились за работу – приданое само собою не сотворится. Шили рубахи и сяшкан-сах – халат из купленных холстов. Вышивали – и русские стежки перемежались с остяцкими: Параскева Пятница воздевала руки к небу, а вокруг нее плясали собольки да зайцы.

Евся сшивала куски меха – беличьи хвосты, оленьи камуса. Из рыбьей кожи творила одежку, нанизывала бисер и щучьи зубы. Решили летом трепать крапиву да завести ткацкий стан.

Сусанна верила, муж не будет ее ругать за такое самоуправство – ведь он привел Евсю в дом. Девка ей вроде младшей сестрицы – как можно иначе? Украдкой положила в сундук с приданым свой сирейский платок – за прошедшие годы чуток истрепался, но яркости не утратил.

* * *

«Тобольск – наша сибирская сторонушка. Острог, храмы, лес, реки привольные. Столько людей и говоров – славный город», – так сказал Петр Страхолюд, сойдя на тобольскую пристань. А умом и прозорливостью он не был обделен.

Город и славный, и непростой.

Заложен он был сорок лет назад письменным головой Данилой Чулковым на землях, где недавно Ермак бился с ханом Кучумом. В остроге держали немалое войско, сюда отправляли служилых и пашенных людей.

Скоро Тобольск стал главой других сибирских городов. Воеводами сюда назначали людей знатных – князей, царевых стольников, бояр.

Тобольский острог, местные именуют его Кремлем, точно Московского старшего брата, возвышается на Алафейской горе, в той части ее, что зовется Троицким мысом. На Иртыш выходят башни острожные, крепкие стены. А рядом, на той же горе да на соседнем мысу, выстроен Софийский двор с высоким да богатым храмом. Тут же стоит дом архиепископа Макария, где вершатся всякие церковные дела.

На Верхнем посаде, или на Горе, живут тоболяки – вперемешку дети боярские, дьяки, купцы, казаки, стрельцы, гулящие – высокие хоромы да скудные землянки стоят порой рядом, безо всякой спеси.

А те, кто не боится половодья, устроились в Нижнем посаде, в Подгорье, как говорят тоболяки. Город расползается вдоль Иртыша, мелких речонок и топей – ими славятся окрестности. Курдюмка с Княтухой, Монастырка, Дусовка да Отрясуха – язык сломаешь, выговоривши. Там же, супротив места, где Тобол впадает в Иртыш, стоит мужской Знаменский монастырь, известный далеко за пределами города. Владений у него не счесть – деревни, заимки, пашни.

Петр, Афоня, Егорка Свиное Рыло и Пахомка – все казаки десятка, с женами и детьми, обитают в Подгорье.

Три улицы, где расположены их дворы, зовутся Казачьей слободой. Живут здесь тоже по-особому. В слободе не делают различий – русской ты крови, литовской иль татарской, вогул иль остяк. Ежели крещен, веришь в Иисуса Христа, знаешь казачьи песни и владеешь саблей, жить тебе по соседству, вместе справлять Рождество и Троицу, женить детей и прощать обиды.

Оттого улицы да переулки в Казачьей слободе разнолики и причудливы. На Большой высятся избы из ладейного бруса, с подклетом, с просторными горницами, с теплыми конюшнями и хлевами, окруженные высоким частоколом, – настоящие крепости. На Луговой улице, ставшей родной для семьи Петра Страхолюда, добрые дома чередуются с худыми домишками, обмазанными снизу глиной. Внутри в таких лачугах – только печь да несколько лавок.

Спать вповалку да не тужить – в длинных, порой образующих целое гнездо куренях живут безженные казаки с Дона и Днепра, их полно на Малой улице.

Татары, хоть и крещеные, часто ставят юрты. Пристраивают бревенчатые сараюшки, иные кладут печи, а все ж от своего жилища отказаться не могут. Вогулы и остяки тоже самым причудливым образом совмещают в быте свое и русское. Так что Казачьей слободе есть чем удивить.

Только люди сторонние заглядывают сюда не так часто. Про казаков, их сынков да псов слава идет особая – ежели что им не понравится в госте залетном, обсмеют, облают, а то и пинков надают. Впрочем, людям свойственно сочинять всякое про тех, кто силен да отважен.

С одной стороны Казачья слобода граничит с Русской – там живут стрельцы, торговцы да ремесленники, те, что попроще. Ближе к Курдюмке теснятся слободы татар и бухарцев. Их нельзя считать отдельными ломтями – невест, друзей и собутыльников казачья вольница находит в любой из слобод. С другого боку к казачьему поселению притулилась Калмыцкая слобода. Там полно и крещеных, и некрещеных детей степи. Они торгуют, исполняют ямскую повинность, иные служат царю.

Всякие толки ходят про Немчинову слободу, что спряталась в болотах да сплетении речушек, в месте, известном как Панин бугор. Туда отправляют ссыльных иноземцев, тех, кто творил всякие пакости, – а еще был захвачен в плен и отказывался креститься по православному обычаю.

В городе есть и кузницы – большие, государевы. Супротив Кремля – пристань, куда с весны до осени подходят суда большие, струги, дощаники, лодьи[14] и крохотные суденышки. Там всегда кипит жизнь. А пуще всего на Базарной площади, где бухарцы и русские, немцы и татары – всяк купец хвалит свой товар.

Тобольск, столица сибирских земель, мог испугать своим буйством и разноголосицей. Да только тот, кто увидит гордый Кремль на горе, кто поднимется по Софийскому ввозу, услышит сладкий голос колоколов – даже безъязыкого угличского[15] (стелется их перезвон по Горе да Подгорью, по Иртышу и Тоболу), кто вдохнет особый воздух – разнотравье, богатство, ржавчина кандального железа, пряности со всех концов света, тот уж не забудет.

Отсюда отправляются казаки и стрельцы за пушниной в самые дальние земли, сюда стекаются самые дивные товары со всех басурманских земель – овцы, лошади, сафьяны, шелк, зерно сарацинское[16], сласти. Ссылают сюда и дрянных людишек – чтобы Сибирь исправила да вразумила; а ежели не вышло – упокоила в своей землице.

3. Фатыйха

Гостьи сидели, потупив глаза.

Они пришли после обедни. Тихонько постучали в ворота – посреди дневной суеты и не услыхать. Только псы, поднявшие лай, заставили Сусанну поглядеть в щель между воротами, не явился ли кто.

Две женщины в причудливых