Багряный рассвет - Элеонора Гильм
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А когда Петр стянул рубаху, лег на те доски, и на спине его заплясали красные отблески, и взвилась над ним плеть, Сусанна заорала так, будто ее спину сейчас исполосовывали, будто ее сейчас наказывали.
– Петр! Петр! – И в глазах все померкло.
* * *
Кто-то бил по щекам и повторял: «Давай, макитрушка моя, чего удумала-то?» А открывать глаза вовсе и не хотелось.
Слабая, сахарная, ишь, как разнюнилась. Увидала, как бьют мужа, отца детей, как плеть опускается на его спину – и сразу вышибло дух. А ежели бы ее – плетью?
Она застонала, ухватилась за что-то – потом это оказалось подолом Домниного сарафана – и выпрямилась. Подруга и Харитоша утащили ее подальше от пустыря – на паперть, где обычно сидели нищие и калеки, а сейчас, в ранний час, была тишина.
– А что с ним? Где? – Сусанна ощутила, как твердо ложе, на которое ее привели. Тихонько, стараясь прогнать дурноту, встала.
– Пока там, – туманно ответила Домна.
– Где там? Отпустили?
Мимо них прошли две бабы в бедных одежах, поглядели с любопытством, зашептались о чем-то.
– Идите отсюда, – молвила Домна безо всякой надобности. – В темницу отправили.
– Отчего в темницу? Ужели домой нельзя?
А две бабы сказали – вроде без осуждения, удивляясь, что ль:
– Гляди-ка, надо же, от плетей взял да помер. Казаки-то девятижильные завсегда.
– Помер? Не Петр?
Сусанна схватила за руку Домну, а глядела почему-то на Харитошку, словно он должен был сказать правду, а подруга могла и соврать, зря утешить, потом обрушить топор правды на темечко.
2. Домой
Сынки присмирели. Фомушка даже похудел, синие глазенки казались огромными, под ними залегли круги. Светлые волосы его постригли – в них завелась живность. Он и так был куда спокойней своего названого братца, а теперь казался тихим да незаметным, будто мышонок.
Тимоха, напротив, окреп – деревце, что растет на приволье. Ел за двоих, помогал матушке тоже за двоих. Но у него нашлась отдушина – дядька Ромаха, отец по крови, играл ему на свирели, дарил потешки и беседовал словно со взрослым.
– Нас дразнили Митька да Ванька. И Полюшку дразнили. По-всякому. Сказывали, у нас отца бесчестили… – сообщил Тимошка Сусанне. На скуле его горела свежая ссадина, кулаки были сбиты. Видно, отстаивал себя да братца с сестрой.
– А ты не слушай.
– Только остальные дразнить не стали.
– И то славно.
Она будто не слышала своего милого сынка, не жалела, словно застыла.
– Матушка! Матушка! – Все трое налетели на нее, требуя слов, ласки, защиты – а она, Сусанна, дочь Аксиньи Ветер, не могла их обогреть и внушить им, что дальше будет лучше.
Ее несчастные каганьки!
Сусанна в который раз за последнюю седмицу вытерла слезы. Как можно так раскваситься, забросить все, ныть день и ночь… Что бы сказала матушка, увидевши такое!..
– Подите ко мне! Ничего худого отец не сделал. Ни в чем таком не виноват. Воевода наказал его, да только за провинность его людей. Слышите, птенчики мои?
Они кивали, прижимались к матери, сопели, больше ничего не спрашивали. И только Полюшка тихонько пискнула: «Мамушка, туда!» и потянула в темную клеть, где стояла лохань для каганек – чтобы творили свои дела и не упали в темную дыру нужника.
Ромаха в тот день пришел поздно, отвел глаза от невестки и молвил, будто неохотно:
– Вестей нет.
* * *
Все, что не касалось семьи ее, проносилось теперь мимо Сусанны. Олена, вдова Егорки Свиное Рыло, родила сыночка. Сходила к ней на крестины, обняла, подарила холст и мучицы пуд – а сама думала о другом.
Умер сосед, старик, что сказывал былины, будто сам проживал их. Ходила на поминки, утешала Фомушку – больно привязался к старику. А она даже слезинки не проронила.
– Гулька-то твоя пропала! – С такой вестью посреди хмурого дня явилась Домна.
Сусанна промолчала. Только продолжала скрести песком пол – после весенних работ был он заляпан грязью. Кто пропал, зачем пропал – и слушать не хотела. Только знай себе скребла.
Домна продолжала – молчание Сусанны ее не смущало.
– Взяла да ушла. Говорила ж я тебе, мутная макитра-то татарская.
Катерина перебивала мать, плевалась на свежемытые половицы, словно была верблюдом, а не девчушкой. И Домна отправила ее во двор, к деткам Сусанны.
– Гуля ушла? – Сусанна провела рукой по лицу и поморщилась – песок оцарапал щеку.
– А я что тебе говорю! Гулька, жена Якимки-гада, пропала! Сказывают, пришел к ней во двор татарин, весь в тряпье замотанный. Она его пустила, плакала о чем-то – соседи слышали. А утром, спозаранку, когда даже ты спишь, вышла Гулька с сынком в руках, и с ней сестра – жаба. И ушла с тем бродягой. Вот как! Крещеные души-то пропали.
Сусанна ощутила, как раздражение на лучшую подругу и страх за Гулю вышибли ее из того равнодушия, в коем она хоронилась от мира.
– Да как же это?!
Домна улыбалась довольно, угощалась коврижками, стряпанными, по остяцкому обычаю, на рыбьем жиру. Будто печаль – не меньше Гулиной – не терзала день за днем.
Боле они ничего не слышали о татарке Гуле. Тобольск журчал слухами – предатель Якимка сам бежал к ворогам и женку с дитем туда переправил.
Прости, Господи!
* * *
Ой да пять плетей – жалостливых, легких – для Богдана. Слышал от изменника опасное слово, а не сказал о том.
Ой да десять плетей – едких, соленых – Ивашке, мог бы вразумить друга или сказать вовремя о зломышлении.
Ой да двадцать плетей – хлестких, словно лай псовый – Волешке и Егорке. Нечего пить отравленное пойло, когда охраняешь пленника.
Ой да двадцать пять плетей для Петра Страхолюда. Что ж так много? Не разглядел, не пресек измену и подвел государя.
Добрый воевода сохранил им жизни. Да не все вкусили от того милостивого каравая.
После прилюдного бесчестья казаков, стонущих, со спинами, расхлестанными в кровавые лохмотья, полуживых, вернули в темницу – будто мало им было наказанья. А одного увезли на кладбище, чтобы предать земле.
– Отчего домой не пускают? – спрашивали в несколько глоток выжившие, а им не отвечали.
Приносили хлеб, водицу, жидкое варево из гнилой капусты. А однажды – к небывалому их счастью – пироги, гороховую кашу, вяленую рыбу: дар от верных женок да матерей.
Наконец один из служилых сжалился – свои же, товарищи! – процедил сквозь зубы:
