Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Я не ответила.

Он ушёл.

И только когда дверь закрылась, я позволила себе сесть.

Не надолго. Времени не было. До заседания нужно было собрать документы, ленты, копии, свидетельства, браслет, обломки печатей молчания, список людей, пришедших к колокольне. Сава работала быстро, Оринт ругался на всякого, кто пытался завязать ленты «как на ярмарочной корзине, а не как свидетельство клятвы», и в этом ворчании было столько жизни, что я держалась за него, пока небо за окнами становилось всё ярче.

К полудню у ворот снова появились люди.

Не толпа, а свидетели. Марена Олс. Ремесленник, принесший ленту сестры. Девушка с узелком. Несколько женщин, чьи имена уже были внесены в красную нить. Сава говорила с ними у ограды, объясняла, что Северный зал опасен не меньше колокольни, что там их могут назвать смутьянами, что никто не обязан идти. Никто не ушёл.

Я смотрела на них из дверей и понимала: если вчера я боялась стать символом, то сегодня выбора уже не было. Не потому, что город требовал. Потому что я сама открыла дверь.

Ближе к часу до заседания я осталась в комнате хранителя одна.

На столе лежало платье, которое Сава где-то раздобыла среди вещей, принесённых городскими женщинами. Не наряд Грантов. Не траур. Не платье отвергнутой жены, не платье будущей победительницы. Тёмно-синее, простое, с узкой серебряной вышивкой по вороту. На рукаве Сава пришила маленький знак колокола. Не герб. Свидетельство.

Я переоделась без служанки.

Пальцы путались в застёжках. Волосы я собрала сама, небрежно, но крепко. На руку надела кольцо не как брачное — на цепочку у пояса, рядом с городским протоколом. Пусть будет не на пальце, где его все читают как принадлежность, а там, где оно сможет стать доказательством.

Когда я вышла, Оринт оглядел меня и сказал:

— Пойдёт.

— Как щедро.

— Для живых достаточно.

Сава поправила ворот.

— В Северном зале будут пытаться заставить вас говорить первой от боли. Не давайте.

— Я знаю.

— Кассара может прийти до заседания.

— Зачем?

— Чтобы сделать то, что она умеет. Посеять выбор там, где вы уже почти приняли решение.

Я не успела ответить.

Во дворе раздался лёгкий стук колёс.

Не громкий, не официальный, без тяжёлого сопровождения Палаты. Слишком изящный для Брана. Слишком точный для случайного гостя.

Мы все посмотрели на дверь.

Кассара вошла во двор одна.

На ней было платье цвета бледного золота, но уже без явных оттенков Грантов. Она оставила родовые намёки, будто хотела показать: я не цепляюсь. На руках — перчатки. Новые. Без браслета. Лицо спокойное, бледное, собранное. Если бы я не знала, как звенит её металл, могла бы подумать, что передо мной женщина, пришедшая избежать беды.

Оринт шагнул к двери, но я остановила его.

— Я сама.

Сава хотела возразить, потом промолчала.

Я вышла на порог.

Кассара остановилась у первой ступени и не попыталась подняться выше.

— Нам нужно поговорить, Таисса.

— Леди Орвен-Грант, — поправила я.

Она чуть склонила голову.

— Леди Орвен-Грант.

— Если это о заседании, говорите там.

— Там будут слушать все. А это касается только вас.

Я спустилась на одну ступень. Не ближе.

— Всё, что касается моего брака, уже давно перестало быть только моим. Благодаря вам в том числе.

Её лицо не изменилось.

— Вы думаете, я ваш враг потому, что хотела занять место рядом с Дарионом.

— Я думаю, вы мой враг потому, что помогали сделать вид, будто я сама от этого места отказалась.

— Я помогала Палате сохранить порядок.

— Порядок, где моя подпись появляется без меня?

— Я не ставила вашу подпись.

Колокольня молчала.

Значит, правда. Или так построено слово, что в нём нет прямой лжи.

— Но знали, что она нужна.

Кассара посмотрела на верхние ярусы.

— Вы не понимаете, что такое власть драконьего рода, потому что вам дали к ней дверь через чувство. Вам казалось, если Дарион любит, значит, мир отступит. Мир не отступает. Он просто ждёт, пока любовь устанет держать дверь.

— И тогда приходите вы?

Её глаза вспыхнули.

— Тогда приходят те, кто умеет удерживать дом. Да, я хотела стать женой Дариона. Да, мой род работал с Палатой. Да, я знала, что равная клятва опасна. Но не я первая решила, что ваша свобода слишком дорого стоит для Грантов. Я лишь согласилась с тем, что все вокруг уже боялись произнести.

— Спасибо за честность. Оставьте её для зала.

Она сделала шаг ближе, и колокольня над нами едва слышно гудела, как предупреждение.

— Если вы откроете последнюю клятву, Дарион потеряет не только власть.

Я замерла.

Кассара говорила тихо, без прежней мягкой сцены. Впервые в её голосе не было игры для свидетелей. Только холодное знание и что-то похожее на злость.

— Он потеряет вас навсегда, — сказала она.

У меня перехватило дыхание, но я не отступила.

— Объясните.

— Вы заставите его признать правду перед всеми. Он сделает это, потому что теперь хочет быть честным. Вы будете стоять в зале и слушать, как он своими словами разрушает старый брак. Не Бран. Не я. Не Палата. Он сам. После этого вы уже не сможете вернуться к нему даже однажды, потому что каждый раз будете помнить: вас освободили не его любовь, а его вина.

Я смотрела на неё, и впервые за всё время Кассара попала не в мою гордость, не в боль от соперницы, не в страх перед Палатой.

Она попала в ту самую трещину, которую я не хотела называть надеждой.

— Вы боитесь не за меня, — сказала я. — Вы боитесь, что если он сам признает правду, вам больше нечем будет удержать его рядом.

Кассара улыбнулась.

Улыбка вышла бледной.

— Возможно. А возможно, я единственная достаточно жестока, чтобы сказать вам то, чего ваши новые союзники не скажут. Последняя клятва не вернёт вам любовь. Она только покажет, кто именно её похоронил.

Она повернулась к карете.

Я стояла на ступени и чувствовала, как в ладони, где больше не было кольца, осталась пустая тяжесть.

Перед отъездом Кассара оглянулась.

— Подумайте, Таисса. Иногда победа — это просто другое имя для окончательной потери.

Карета уехала.

За моей спиной появилась Сава.

— Что она сказала?

Я смотрела на дорогу, где ещё держалась пыль от колёс.

— Правду, которую хотела использовать как ложь.