Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– А ежели нас не пустят? – Сусанна споткнулась, зацепившись каблуком за ледяную колдобину, и упала бы, ежели бы Ромаха не подхватил ее под руку.

Она тут же вырвалась – и через несколько одежек прожгло.

– Какарушки это.

– Каракушки? Какарушки? – Посреди тревог и маеты словцо, подброшенное младшим братцем, показалось забавным. – Какарушки, какарушки! – Словно не мать трех детей, жена – а может, и будущая вдова, а бездумная девка, повторяла она и смеялась.

Ромаха охотно вторил ей и даже пытался взять под локоть, чтобы уберечь от тех самых какаруш.

– Так конские катыши называют в северных землях. Угомонитесь, – сказала Домна сухо.

И оттого, что подруга, всегда готовая к шуткам и подначкам, была так сурова, Сусанну охватил стыд: ужели она такая дурная, безголовая жена, если вовсе не думает о Петре, томящемся в темнице, хохочет на пару с его братцем-охальником. Богородица, спаси!

Софийский ввоз, что вел на Гору, казался бесконечным. Был поздний час, но туда-сюда сновали служилые, купцы и какие-то непонятные людишки. Пробежала стайка девок в ярких нарядах. Они громко говорили, как-то особенно, с вызовом, что ли. Когда поравнялись с ними, Сусанна, словно нарочно, поскользнулась вновь. Девки оглядели их и крикнули вослед:

– Разини! Так можно и растянуть… – Дальше неприличное, отчего Сусанна чуть не покраснела. Но она все ж поглядела на одну из девок и остолбенела, не поверив своим глазам.

Ужели?..

Тьма, блики от светоча, гурьба, в коей лицо и не разглядеть, – померещилось!

– Ишь шленды! – Домна погрозила девкам кулаком, но видно было, вовсе не зла на них.

Они продолжили путь по Софийскому ввозу, уже молча, без лишних разговоров. Ромаха придерживал обеих баб за локти, и Сусанна только вздыхала, представляла, как гневно бы поглядел на нее муж.

Но ведь все ради него!

Тобольский Кремль казался неприступной крепостью, да пред ними охотно распахнул врата. Ромаха шутил и переговаривался о чем-то со служилыми, стоявшими на воротах. Домна улыбалась и по-особому выпячивала грудь, за что получила пару ядреных словечек.

– Повезло муженьку моему! Да! – улыбалась Домна.

Оставалось несколько десятков шагов до двора воеводы. Домна внезапно свернула в какую-то подворотню меж высоким тыном и свежевозведенной клетью.

– Не по красному крыльцу же нам идти! Чести много!

У Сусанны обмирало сердце. А ежели нельзя людям сторонним ходить здесь? Вдруг договоренность Домны с «какой-то сенной девкой воеводиной женки» ничего не стоит, и там их…

– Пришли, видать! В том углу можно и поср… – Домна не закончила, хохотнула, словно сама недавно не обрывала их смех. – Ты, Ромаха, здесь стой. Потише, чтобы кто не увидал, вопросов не стал задавать.

Они взобрались по темным, но основательно вычищенным ступенькам крылечка, что предназначено было, наверное, для слуг. Домна стукнула, дверь тут же открылась. Их пустили внутрь, прошептали: «Сымайте верхню одежку», и вывели на свет.

* * *

Покои были пустыми, если не считать гостий и сенной девки – бойкой, милой, вовсе не девки по годам – ровесницы Сусанны. В трех шандалах горели свечи. Славно пахло теплым воском, ладаном и чем-то пряным.

У стен расставлены были лавки, застеленные кумачом. Высокие богатые сундуки, расписанные дивно – звери, сказочные птицы, прихотливые узоры. Окна с цветной слюдой – в колеблющемся свете всей красы не разобрать, иконы в серебряных и золотых ризах. Там и сям оставлено было рукоделие: прялка, пяльца да вышивки, корзина с лоскутами.

– Откушайте. – Девка показала на столик, уставленный яствами, и ушла.

– Как живут!

Домна разглядывала всякую мелочь в покоях, не стесняясь вставать да щупать ткани, проводить пальцем по резным стенкам сундуков. Наконец она села к столику и, налив из кувшина с тонким, нерусским горлышком чего-то багряного, принялась поедать яства.

– Чего сидишь?

Сусанна же была тиха и безучастна. Сейчас видела она не покои женки тобольского воеводы, а дом своего отца, где поболе достатка и диковин. Вспоминала горницу своей подруги Лизаветы, чей отец был не ниже чином. И о том, куда завело ее саму и любимую матушку то знакомство. Зачем согласилась на глупое предложение Домны?

Уйти бы да не вспоминать. Нечего ей здесь делать и…

– Здравствуйте, милые.

Думы ее оборвал грудной голос. Сусанна поняла: поздно. Сейчас ей надобно будет корчить из себя то, чем она не является.

* * *

Разговор шел о пустом, бабьем. Домна сказывала, какой шелк купила на базарной площади, «А пуговки-то копейка за десяток!», будто хозяйке было до того дело. Славила имя Катерина и хвастала, что так зовут ее дочку.

А потом говорили о том, что для баб горше всего. В начале недели мытаря и фарисея[96] преставилась благочестивая царевна Пелагея, дочь царя Михаила Федоровича, погребена была в Вознесенском монастыре. О том намедни поминали в храмах. Домна и воеводина жена всхлипнули да продолжили речи свои.

А Сусанна сглотнула комок, что встал в горле. Ее мертвый сын. Дочка царя, что умерла махонькой… Она по чуть-чуть отпивала багряного напитка с вкрадчивой кислинкой, перебирала нарядный, обшитый кружевом платок и в разговор не лезла.

Наконец обе замолчали. За окном кто-то покрикивал на лошадь – видно, слуга выпрягал тройку. Залаяли собаки. «А Ромаха-то на улице стоит, мерзнет», – неожиданно вспомнила Сусанна. Но тут же прогнала жалость. Ему – для пользы.

Наконец хозяйка молвила то, зачем пришли:

– Верно сказывают, дар у тебя?

– Да, чует она, все чует, – охотно подтвердила Домна. – Вот те крест! Сколько макитр… баб к ней ходили с поклоном, всем правду сказала.

– А мне скажешь? – Катерина Ивановна, осанистая, крупная, вдруг показалась совсем девчонкой. – Уж пять лет, как о дите молюсь. И в Троице-Сергиеву лавру на поклон ходила, и еще много куда. А тут… – Она ласково погладила живот и улыбнулась.

– Скажи ты, Нютка. Ну чего? – Домна не могла усидеть на одном месте. Она вскочила с лавки и присела у ног подруги на корточки – будто не баба, а казак-охальник.

Хозяйка, видно, решила, что гостьям любопытно, отчего так у нее случилось, и принялась тихонько рассказывать. Боярыня – по рукам, по ласковому голосу, по обхождению таких сразу видно, – она скиталась за мужем по острогам, по городам и весям, оставив родичей и подруг далеко.

– Я на Господа не роптала, смиренно приняла его волю. А здесь, в Тобольске, и люди особые, и воздух, и вот… – Катерина Ивановна сбилась и покраснела. – Сын иль дочка, скажи, Сусанночка. Имя-то у тебя какое, чистое, светлое.

Отчего подруга втягивает ее в какие-то каверзы, в нелепости, что-то выдумывает,