Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Достопримечательности Лондона

– Мисс Келлинг, вам нужно вечернее платье для «Аметиста». У вас с собой есть такое? – спросил Фробишер, с сомнением оглядев ее старое пальто и поношенные туфли.

– Разумеется, господин старший инспектор.

Лучше держаться уверенно и т. п. Единственным вечерним туалетом, который Гвендолен привезла с собой, был древний бархатный наряд, вероятно более уместный в пасторском доме на чаепитии, чем в лондонском ночном клубе, хотя она не бывала ни там ни там. Явно, требовалось что-то более гламурное, более à la mode[814]. Осмотр достопримечательностей, о котором она сказала Фробишеру, может подождать. Встречай меня, магазин «Либерти», подумала она.

– Опять уходите, мисс Келлинг? – спросила миссис Бодли, когда Гвендолен мелькнула перед ее зорким оком.

Гвендолен подумала, не назвать ли какое-нибудь почтенное учреждение – Британский музей или Национальную галерею, – но вместо этого предпочла еще сильнее взъерошить накрахмаленные перышки миссис Бодли и весело сказала:

– В «Либерти» на Риджент-стрит, миссис Бодли. Мне нужно свершить большое дело – обновить свой гардероб.

Миссис Бодли наградила это легкомыслие едва заметной гримаской неодобрения.

«Ну и пусть, – подумала Гвендолен. – Хватит с меня добродетели».

* * *

В Йорке, откуда Гвендолен уехала два дня назад, нарциссы еще мешкали на склонах валов, окруживших старый город, но здесь, на улицах и в парках столицы, давно отцвели. Гвендолен не была в Лондоне со дня похорон Неизвестного солдата, когда они с матерью стояли в скорбной толпе, выстроившейся по пути к Вестминстерскому аббатству. Как и многие другие, мать с дочерью были закованы в суровую броню горя. Скорбящие рыдали беззвучно, толпа лишь шелестела, будто огромная стая черных птиц неслышно опустилась на Лондон. Тогда город весь окутался траурным покровом, как саваном, и нынешний новый вид его, нарядного по весне, глубоко потряс Гвендолен.

Но и взбодрил тоже, и она размахивала руками, шагая через Гайд-парк. «Петух Севера», полковой марш Гордонских хайлендеров[815], незваным гостем прокрался ей в голову и отказывался уходить. Она предпочла бы бодрого Моцарта – кларнет или валторну, но воинственная музыка несла ее вперед.

Когда-то у нее случился приятный, недолгий роман с офицером Гордонских хайлендеров. Небольшой чинный флирт, не более. (Возможности для большего не представилось, с сожалением вспомнила она.) Офицер прошел через ее руки, буквально, в полевом госпитале в Вимерё – шрапнель в ногу, не слишком серьезно, – и был эвакуирован обратно в Англию. Когда он вернулся на фронт, она искала его имя в ежедневных сводках, но оно так и не появилось в списках погибших. Он ей не писал, впрочем, как и она ему.

Все, кто работал рядом с ней в госпиталях во Франции, неутомимо писали письма и решительно вели дневники, но Гвендолен не чувствовала тяги к хроникам, не испытывала потребности в aide-mémoire[816]. Жизнь нужно впитывать, а не записывать. В конечном итоге все это просто бумага, и ее кому-то придется выбрасывать, когда тебя не станет. Может, наше подлинное предназначение в этом мире – быть забытыми, а не оставить о себе память.

– Какая вы практичная, мисс Келлинг, – говорил мистер Поллок.

– Какая жестокая, – говорила мать.

Гвендолен задалась вопросом, является ли ее жестокость желательным качеством, с точки зрения Фробишера. Или он из тех мужчин, что видят в женщинах хрупкие цветы, требующие заботы и защиты? Он все время вздыхает, часто и скорбно, словно недовольный пес, и все же жаль, что не он составит ей компанию в субботу вечером. «Я буду танцевать на сцене», – смущенно прочел он с надушенного листка, и Гвендолен еле сдержала смех.

Она сделала небольшой крюк, чтобы осмотреть новый мемориал Королевской артиллерии на Гайд-парк-корнер, – больше из любопытства, чем из желания поклониться погибшим. Она не любила мемориалы. В них не было правды поля боя – грязи, комьев окровавленной плоти, разбросанных конечностей без тел и тел без рук и ног. Воплощение страданий в холодном камне не могло передать ужаса. В Йорке мать настояла на том, чтобы присутствовать на открытии герцогом Йоркским городского мемориала павшим на войне – чрезвычайно спорного проекта. Гвендолен, как многие, считала, что лучше было бы сделать что-нибудь для живых йоркширцев – родильный дом или парк, вроде того, что компания «Раунтри» выстроила на свои средства в память о погибших работниках шоколадного цеха. На йоркском мемориале было высечено: «Имя их живет во веки веков». Еще одна ложь. Кто теперь помнит Дикки?

С матерью говорить о таких вещах было бесполезно. Ее интересовала не сама война, а лишь последствия собственного вдовства.

В Йорке на Данком-плейс, возле Королевского театра, стоял красивый неоготический памятник Англо-бурской войне. Гвендолен часто ходила мимо. Каким же далеким прошлым казалась теперь Англо-бурская война – материал скучных учебников истории, засохший жук на булавке по сравнению с кровавым, злобным Левиафаном ее собственной войны. (Гвендолен относилась к войне собственнически, та все изменила.) Невозможно поверить, что когда-нибудь и эта война станет забытым прошлым, увековеченным лишь в равнодушном камне.

По крайней мере, подумала Гвендолен, создателям нового мемориала Королевской артиллерии хватило духу показать мертвого солдата. Хотя бы за это она отдавала памятнику дань уважения. Гвендолен отказывалась поклоняться мертвым в этих святилищах, но сердце дрогнуло при виде увядшего букетика, возложенного к подножию монумента. Поблекшая записка гласила просто: «Папочке». Что за злой, злой мир, допустивший такую войну.

* * *

Цель манила Гвендолен, и «Петуха Севера» наконец-то удалось вытеснить из головы. Гвендолен на миг замерла на тротуаре, любуясь великолепным фасадом нового здания «Либерти» в тюдоровском стиле, а потом затрепетала от безмолвного наслаждения, когда спросила у швейцара: «Дамское платье?» – и тот молча указал в сторону лифта. Он что, немой? – удивилась она. Не очень-то удобно для швейцара. Ей доводилось видеть мужчин, которым выжгло горло отравляющими газами.

Она проигнорировала лифт и взлетела по великолепной лестнице. Война повержена. Здесь царит красота.

* * *

Гвендолен уже начинала жалеть, что не купила хотя бы один приличный наряд перед отъездом в Лондон. Ведь нельзя сказать, чтобы в Йорке не было магазинов одежды. Гвендолен устыдилась, думая о том, какой жалкой провинциалкой, должно быть, выглядит в глазах продавщицы «Либерти»: та ринулась к ней, словно ястреб, завидевший добычу.

Продавщица слишком хорошо знала воровок и понимала, что те рыщут по торговому залу в приличной одежде, чтобы смешаться с покупательницами почище, основной здешней клиентурой. Гвендолен чуяла, что продавщица прикидывает: дама, одетая столь убого, должно быть, поймала себе нового мужа или внезапно разбогатела, а вовсе не собирается стащить что-нибудь из магазина.