Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке - Карло Гинзбург

– чтобы избавить меня от злого духа, четвертое – чтобы дать урок моим детям и всем моим духовным собратьям, да не впадут в подобные же вины. И потому если я в помышлениях, на словах или на деле погрешал против заповедей Бога и святой церкви, я сокрушаюсь и скорблю, раскаиваюсь и сожалею, я говорю: “я – грешник, великий грешник”, и во избавление меня от грехов я прошу милости и снисхождения у святейшей Троицы, Отца и Сына и Святого Духа, затем у преславной Девы Марии и всех святых из рая, а также у вашего святейшего и превозвышеннейшего суда, чтобы он милосердно даровал мне прощение; и еще я прошу во имя страстей Господа нашего Иисуса Христа, чтобы вы судили меня без гнева и строгости, но с любовью, жалостью и милосердием. Вам известно, что Господь наш Иисус Христос был милосерден и жалостлив и таким всегда будет: он простил Марии Магдалине, которая грешила много, простил святому Петру, который от него отрекся, простил разбойнику, которого казнили за воровство, простил иудеям, которые его распяли, простил святому Фоме, который не верил, пока не увидел и не дотронулся; и я твердо верую, что он и меня простит и будет иметь ко мне снисхождение. Я нес покаяние в темнице сто четыре дня со стыдом и позором и с разорением и плачем дома моего и детей моих; и потому прошу вас ради Господа нашего Иисуса Христа и матери его преславной Девы Марии не лишать меня вашей любви и милосердия и не разлучать меня с близкими моими и с детьми моими, данными мне на радость и на утешение; я обещаю никогда впредь не впадать в подобные вины и провинности, но покорствовать моим начальникам и духовным отдам и ни в чем не отклоняться от того, что они мне прикажут. Я ожидаю вашего святейшего и превосходительного приговора и наставления в христианском житии, чтобы и я мог наставить детей моих. И вот каковы были причины моих прегрешений: первое – я верил, что есть только две заповеди: любить Бога и любить ближнего, и этого довольно; второе – то, что я читал эту книгу Мандавилла, где говорится о разных народах и разных верах, и она всего меня измучила; третье – я думал, что я до всего могу дойти своим умом и памятью; четвертое – злой дух, который меня преследовал и внушал мне ложные помышления; пятое – раздор, который у меня вышел с нашим священником; шестое – что я день-деньской работал и падал с ног от усталости и потому не мог исполнять в точности все заповеди Бога и святой церкви. И на том моя защита заканчивается; я уповаю, что обратятся на меня ваши жалость и милосердие, но не гнев и строгость, и прошу у Господа нашего Иисуса Христа и у вас не гнева и строгости, а жалости и милосердия. И не поставьте мне в вину мои лжи и невежество».

45. Риторические фигуры

Исписанные рукой Меноккио листы, где буквы поставлены друг подле друга, почти без связок (что свойственно, как утверждает руководство по каллиграфии того времени, «заальпийским народам, женщинам и старикам»)[228], показывают, что этот мельник был не в больших ладах с пером. Совершенно иначе выглядит нервный и беглый почерк дона Курцио Челлина, монтереальского нотария, который окажется во время второго процесса Меноккио среди его обвинителей.

Школа, которую Меноккио посещал, была, конечно, из самых элементарных, и выучиться писать ему, наверняка, стоило большого труда. Это был и физический труд, что видно по некоторым буквам, которые кажутся скорее вырезанными на дереве, чем написанными на бумаге. К чтению у него явно было больше привычки. Даже находясь «в темнице сто четыре дня» и не имея, конечно, доступа к книгам, он воспроизвел по памяти читанные, наверное, не раз и обдумываемые подолгу фразы из истории Иосифа, как она рассказывается в Библии и в «Цветах Библии». В стиле адресованного инквизиторам послания дает о себе знать хорошее знакомство с книжными текстами.

В письме Меноккио можно выделить следующие темы: 1) автор утверждает, что вел жизнь доброго христианина, хотя и признает, что нарушал заповеди Бога и установления церкви; 2) указывает, что причиной тому «злой дух», который понуждал его думать и говорить «по лжи»; эти свои «мнения» он теперь истинными не считает; 3) сравнивает себя с Иосифом; 4) называет четыре причины своего заключения в тюрьму; 5) уподобляет судей Христу прощающему; 6) умоляет судей о снисхождении; 7) перечисляет шесть причин своих заблуждений. Эта продуманная композиция имеет опору в языке послания, насыщенном внутренними перекличками, аллитерациями, риторическими фигурами, такими как анафора и деривация[229]. Достаточно взглянуть на первую фразу: «Я… крещенный в христианской вере, всегда жил по-христиански и дела мои были, как пристало христианину…»; «всегда жил… всегда… повиновался… и всегда утром и вечером осенял себя святым крестным знамением…». Разумеется, Меноккио использовал риторические фигуры, об этом не подозревая, как не подозревал он и том, что первые четыре «причины», им указанные, относятся к числу финальных, а шесть других причин – к числу действительных. В то же время высокая риторическая плотность его послания была не случайной: он искал такой язык, который бы прочно впечатывался в память. Он наверняка подолгу обдумывал каждое слово прежде, чем перенести его на бумагу. Но он с самого начала мыслил их как слова письменной речи. «Разговорная речь» Меноккио – насколько мы можем о ней судить по протоколам инквизиционного суда – была иной, чего стоит хотя бы ее метафорическое богатство. В послании к инквизиторам метафоры полностью отсутствуют.

Сравнение самого себя с Иосифом и судей с Христом (в первом случае выступающее как данность, а во втором – как пожелание) не является метафорическим. В Писании содержатся «примеры» (exempla), в соответствии с которыми организуется или должна организовываться действительность. Формула «примера» выявляет, вне зависимости от прямых намерений Меноккио, скрытый смысл его послания. Меноккио уподобляет себя Иосифу не только потому, что является, как и он, невинным страдальцем, но и потому, что способен прозревать истины, скрытые от других. Те же, кто, как монтереальский священник, своими преследованиями довел его до темницы, подобны братьям Иосифа, вовлеченным помимо своей воли в исполнение таинственных замыслов провидения. Но главным героем остается Меноккио-Иосиф. Именно он прощает злодеев-братьев, явившихся слепыми орудиями вышней воли. Этот параллелизм лишает смысла мольбы о снисхождении, которыми завершается письмо. Меноккио сам почувствовал эту неувязку: «братья или, может быть, духовные отцы», – добавил он, пытаясь установить со своими судьями отношения сыновьей почтительности, которые всем его поведением решительно отрицались. Его собственный сын через