Отцы. Письма на заметку - Шон Ашер

душевно, так как много думал о смерти, к каковому предмету ум его что ни день обращала могила сестры.

Жена моя переносит потерю ребенка с поразительной стойкостью. О себе, дорогой Саути, я не смею сказать, в каком я состоянии ума; я любил этого мальчика величайшей любовью, на какую способна моя душа, и его забрали у меня – и все же в агонии моего духа по утрате такого сокровища я себя чувствую тысячекратно богаче, чем если бы никогда не владел им. Да утешит и избавит тебя Бог, и всех наших друзей, и всех нас от повторения таких испытаний – о Саути, пожалей меня! Если тебя не пугают жалобы, я бы попросил тебя приехать к нам! Вечная любовь от всех – ты передашь эту печальную новость своей Жене и миссис Кольридж, миссис Лавел, миссис Баркер и миссис Уилсон. Бедная женщина! Она была так добра к нему – да вознаградят ее Небеса.

Небеса благословят вас.

Твой искренний друг

У. Вордсворт

03

Я просидела с ним несколько ночей

Мать Мэри Шелли, британская писательница и одна из первых феминисток, Мэри Уолстонкрафт, родила ее в 1797 году и через одиннадцать дней умерла из-за инфекции, занесенной при родах. Таким образом, Мэри Шелли воспитывал ее овдовевший отец, Уильям Годвин, прославленный романист и политический философ эпохи Просвещения. Видя незаурядный ум дочери, он всячески поощрял ее к писательскому призванию, и не зря. В 1818 году был анонимно издан первый роман Мэри Шелли, «Франкенштейн», получивший широчайший резонанс и ставший классикой; тремя годами позже он был переиздан с указанием имени автора. В 1836 году восьмидесятилетний Уильям Годвин скончался. Две недели спустя Мэри Шелли рассказала о его смерти в нижеследующем письме Мэри Хейс, знакомой романистке и феминистке, с давних пор дружившей с обоими родителями Мэри Шелли.

Мэри Уолстонкрафт Шелли – Мэри Хейс

20 апреля 1836 г.

14 Норт Бэнк,

Риджентс-парк,

Лондон

Дорогая мадам.

Несколько месяцев прожила наподобие инвалида – крайняя вялость и тревога, навалившиеся на меня, пока я ходила за дражайшим моим отцом в последние моменты, слишком ослабили меня, чтобы заниматься каким-либо делом. По завещанию отца его бумаги пройдут через мои руки, & ваша совершенно разумная просьба будет уважена. Нет ничего более гнусного и жестокого, чем обнародовать письма, предназначавшиеся лишь для пары глаз. Я не имею представления, найдутся ли среди бумаг отца и ваши письма – если я найду что-либо, верну вам. – Но здоровье мое таково, что не могу обещать, когда смогу одолеть вялость и просмотреть бумаги.

Вы будете рады услышать, что тот, кого когда-то вы знали столь хорошо, умер почти без мучений – недуг его был герпетической лихорадкой, бороться с каковой ему не дал преклонный возраст – он был болен порядка 10 & прикован к постели 5 дней – я просидела с ним несколько ночей – & миссис Годвин была с ним, когда я отходила – поскольку он ужасно боялся остаться со слугами. Мысли его пребывали в смятении, но он не мучился – он понимал, что опасно болен, но не считал выздоровление невозможным. Последний его миг настал совершенно внезапно – мы с миссис Годвин были обе при нем. Он мирно дремал, и вдруг мы услышали легкий хрип и подошли к нему, сердце его перестало биться, & все было кончено. Это случилось чуть позже 7, числа 7 сего мес.

Дорогой мой отец указал в завещании, что желает покоиться как можно ближе к моей матери. Соответственно, гробница ее на кладбище при церкви Св. Панкратия была вскрыта – гроб ее на глубине двенадцати футов оказался нетронутым – саван по-прежнему покрывал его – & плита потускнела, но читалась. Похороны прошли скромно, пришли лишь несколько друзей – Могло бы быть гораздо больше, но церемония была частной, и мы ограничили число. Среди плакальщиков был мой сын, которому уже шестнадцать.

Я описала эти подробности, зная, что они не будут вам безразличны. – Я признательна вам за ваше доброе участие – ваше имя мне, разумеется, знакомо как имя одной из женщин, чьи таланты делают честь нашему полу – и как друга моих родителей – я имею честь, дорогая мадам, быть

искренне вашей

Мэри Шелли

04

Мои дети тока мои

В феврале 1864 года чернокожий раб из Глазго, штат Миссури, по имени Спотсвуд Райс, управлявший табачной фермой своей хозяйки, сбежал и завербовался в 67-й цветной пехотинский полк Соединенных Штатов в Сент-Луисе. Через несколько месяцев, восстановившись после приступа хронического ревматизма в военном госпитале Бентон-барракс, Райс написал два письма – одно своим дочерям, Мэри и Корре, все еще находившимся в рабстве, а другое их владелице, Кэтрин Диггс – и в обоих письмах ясно выразил намерение вызволить своих детей из рабства, призвав на помощь сотни однополчан. Однако оба письма перехватил брат мисс Диггс, работавший местным почтмейстером, и переслал их командованию армии Соединенных Штатов в Миссури. В следующем году Спотсвуд Райс воссоединился со своей семьей, но нам неизвестно, имела ли место стычка с мисс Диггс.

Спотсвуд Райс своим дочерям и Кэтрин Диггс

3 сентября 1864 г.

[Госпиталь Бентон-барракс, Ст. – Луис, Мо.

3 сентября 1864 года]

Дети мои я биру в руку мою ручку писать вам Несколька строк чтобы вы знали что я вас не забыл и что хочу вас видить сильнее чем кагдалиба так вот дорогие Дети Мои я хочу чтобы вы были давольны сваей долей какая она не есть будьте уверины что я вас забиру даже ценой жизни 28го числа сиво месица. 8 сотин Белых и 8 сотин черных солдат сабираюца начать пахот на Глазго а сверх таво енаралить будит енарал каторый адаст мне вас абеих када они Придут я ажидаю быть сним, ними и ажидаю палучить вас абеих назад. Не пичальтесь дети мои я ажидаю палучить вас. Если Диггс не адаст вас адаст это Правитильство и я уверин что я вас палучу Ваша Мисс Кейтти сказала что я пытался выкрасть вас Но я дам ей знать что бог никада не замышлял человеку красть сваю плоть и кровь. Када бы я не имел веры в Бога я мог иметь веру в ние Но так как есть Если и была у меня какая Вера в ние то