Концертмейстер - Максим Адольфович Замшев

она долго у него не получалась. Пока дед не вывел его из дому и не объяснил про двутональность этой музыки. И в «ми», и в «ля» одновременно. Так и нужно играть. Ничего устойчивого в музыке. Самое устойчивое – это крышка рояля. Она не упадёт. Она в одной тональности. Она – тоника.

И он начал.

Не играть.

Жить.

Жить заново.

Проживая за эти минуты всю свою жизнь ещё раз.

Делая её счастливой.

Переписывая её, как недовольный собой композитор заново сочиняет неудавшийся фрагмент.

Теперь он не сомневался: Лена его видит.

В Москве, в Бакулевском институте, его отец смотрел на экран, тёр глаза, опять смотрел, опять тёр. Потом плакал. Сердце совсем не болело. Сердцу больше не о чем было болеть.

Тело Арсения опять срасталось с инструментом. И никого не боялось.

Он играл.

Летел.

Побеждал.

А в доме на Огарёва, в квартире на седьмом этаже, его мама, дедушка, брат и Аглая Динская, зашедшая к своим фактически будущим родственникам на чай, восхищённо обсуждали, как Арсений потрясающе смотрится в этом костюме и какой он хитрец, что заранее никому ничего не сообщил. Они переключили на эту программу, когда Арсений уже начал играть.

Старый Норштейн умело подыгрывал дочери, внуку и его девушке.

Александр Лазаревич Лапшин также слушал прямую трансляцию из зала Ленинградской филармонии. Как никогда остро для него встал вопрос, сколько ему осталось жить. И был он не праздным.

Хотелось написать что-то для Арсения Храповицкого.

И услышать, как он это исполнит.

Утром следующего дня Лев Семёнович Норштейн, привычно выполнив восемьдесят приседаний, сел к инструменту, поставил на пюпитр чистый нотный лист и начал наигрывать, а потом записывать какую-то мелодию. Зарождался замысел. А к чему это приведёт, он и понятия не имел.

За окном светило редкое зимнее солнце.

Примечания

1

Здесь и ниже приводится стихотворение А. Есенина-Вольпина (1924–2016).

2

Стихи автора.